Анна (ansari75) wrote,
Анна
ansari75

Category:

Как перестать верить в чудеса.



Когда-то по молодости мне очень верилось в тайную творческую кладовую, в которой хранились произведения наших деятелей искусства и литературы, написанные «в стол», как тогда говорили. Были диссиденты, были эмигранты, были режиссеры и художники, чье творчество вычеркивалось цензурой, якобы за недостаточностью художественности, таланта или нравственного начала.
Мне скучно было читать советских писателей. Мне хотелось найти кого-то вроде Сэлинджера и Хемингуэя, Ремарка и Олдингтона. Были исторические романы, были военные и революционные темы в литературе, был трудовой пафос и обычная размеренная жизнь. Битов, Маканин, Токарева, Т.Тостая, М. Кто-то любил Паустовского, «Белую гвардию» Булгакова, кто-то раннего Аксенова («Затоваренная бочка тара»). Кто-то видел глубину в произведениях Битова и Маканина. Женщины любили В.Токареву и Т. Толстую, даже не замечая их снобизма и легкого презрения в отношении к простым советским людям (отличительная черта литературы для антисоветчиков). А мне хотелось как у Ремарка: любовь, страдание, слезы и безграничное одиночество в непонимающем тебя мире.
Было, было кое-что привлекательное. Вначале Ильф и Петров со своими фельетонами и эпопеей об Остапе Бендере. Звездой сверкнул М.Булгаков с «Мастером и Маргаритой». Но мало было, мало такой литературы. Ю.Мамлеев тогда не писал, В.Ерофеев как-то не затрагивал, а философские блуждания по пустоте, созерцательно-остраненное искание было одномоментно: заинтересовался, а дальше – пустота.
А вокруг судачили о запрещенной литературе, о диссидентах, о чудо-писателях, чье творчество скрывают от нас по политическим причинам.
Огромный литературный пласт, отрезанный и недоступный. Это и белоэмигрантское творчество, и журнал «Континент», и фильмы, пылящиеся на полках. Да разве только наших творцов? Сколько талантливых писателей Запада (Толкиен, к примеру), сколько фильмов, даже таких мэтров, как Филлини или де Сико, которые не демонстрировались у нас.
Ах, как хотелось приникнуть к этому роднику чистой интеллектуальной струи! И желание исполнилось. Пока наши соотечественники пытались раздобыть Набоковскую Лолиту или порнографию на видеокассетах или Как сутру в картинках, мне судьба предоставила все те россыпи скрытого богатства (видимо, из жалости и с надеждой на мое прозрение). «Доктор Живаго» Пастернака, «Властелин колец» Толкиена, книги французских и английских писателей, чьи имена и произведения уже и не вспомню, журнал «Континент», все романы Солженицына, начиная с «Ракового корпуса». Правда, большая часть в переводе на французский, кроме «Континента». И впечатление получилось как у подростка, впервые попавшего в публичный дом: кипение крови, страстное ожидание восторга и полное разочарование. Даже плакать хотелось с досады: так все было мелко, ничтожно, обыденно. Никаких россыпей. Обычная, средней руки литература, способная разочаровать и забыться через неделю. Жалко было только эмигрантов, типа Зайцева, Шмелева, Бунина и раннего Набокова. У них не было ни тем, ни общения, ни иных переживаний кроме тоски и воспоминаний. Никто из них, кроме Набокова, так и не вписался в чужой мир, не смог стать частью него, а не слившись с ним, не мог писать от его имени через свои чувства.
Но особенно разочаровал «Континент». В советском журнале «Юность» печатались гораздо более талантливые и интересные повести и рассказы молодых писателей. О Солженицыне и Пастернаке и говорить не хочется. От их опусов осталось унылое тягучее ощущение скуки, потому что ни тот, ни другой не пережили ничего из того, что пытались выдать за боль сердца. В отличие от Солженицына, Пастернак был честный и совестливый писатель. Он не мог не понимать, что роман искусственен и уныл. Потому он так противился его публикации. Не от страха ареста, а от страха стыда за слабое творение.
Был толстый роман Феликса Светова «Отверзи ми двери». Были философы-священники Сергий Булгаков, Павел Флоренский, Семен Франк. Но это была уже не та литература, которая вливалась бы в нашу жизнь. Это было богоискательство, философия христианства, не востребованное обществом, возвращение к религии Православия в случае с Феликсом Световым.
Это был новый мир, мир диссидентского творчества, мир, позиционирующий себя единственным истинным и совершенным, «…открылся передо мною мир, в который я стремился, и вот такая оказия, что он мне показался сразу же нестерпимым. Как представлю себе Париж, так какая-то судорога проходит во мне и не могу влезть в дверь. Он — чужой мир. Отвратительный мир!» (Булгаков. «Театральный роман»)
А потом пришло понимание. Мир находился в полосе идеологической конфронтации. И эта борьба мешала быть искренними и писателям, и художникам и самим читателям. Творческий потенциал человека-борца, человека-мечтателя и идеалиста истощился и на Западе, и у нас. Все те романы, которые вышли в свет с 70-х годов прошлого столетия, прочно забылись и исчезли, не затронув ни разума, ни сердца. Литература реалистическая умерла вместе с романами подобными романам Француазы Саган. Это последний всплеск литературы, желавшей глубины чувств, страдания и любви.
Не советский реализм был причиной воцарившейся скуки и пустоты, а предел, к которому подошло творчество. Литературу сменило зрелище. Фильмы тех лет вплоть до конца восьмидесятых, являются настоящими шедеврами. Кино стало вершиной творческих возможностей личности. Режиссеры и актеры заменили собой писателей. И явили образец высокого творческого уровня (плеяда итальянских нео-реалистов, советские режиссеры типа Пырьева, Иосифа Хейфица).
А потом, запрещенное цензурой творчество, полилось сплошным потоком. Извлекли с полок пыльные пленки с «шедеврами» режиссеров, прячущих фигу в кармане, напечатали Солженицына с Пастарнаком, Гладилина с Максимовым. И мои подозрения стали уверенностью: все то, что анонсировало себя «шедеврами», запрещенными тоталитарной властью, оказались весьма посредственными спекуляциями на темы ненависти к Советам. И если удалить из них политическую фигу, то непременно вылезет другая: творческая импотенция и художественная серость.
Вот так мне пришлось отказаться от неприятия родного Отечества и от поклонения диссидентам, религиозному просветлению, православному возрождению и капитализму. Искусство и литература забыли свои цели воспитания нравственного и эстетического начала в человеке. Железный занавес препятствовал лишь одному: быстрому проникновению разлагающего цинизма и потребительской неудовлетворенности во все сферы жизни. И странное дело, этот занавес был не между странами и народами, а между талантом и бездарностью, между духовностью, вкусом и красотой с одной стороны, и пошлостью, примитивом и мерзостью, именующей себя самовыражением личности, являющейся на самом деле пределом эгоизма и цинизма.
Tags: диссиденты, литература эмиграция
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments