August 1st, 2016

Конфессиональный маркетинг.

Как растет спрос на кошерную, халяльную и православную еду в России
________________________________________

Халяльное и кошерное мясо дороже обычного, тем не менее его охотно покупают не только верующие. Спросом пользуется и особый "православный продукт", хотя РПЦ уверяет, что такого продукта в природе не существует. Почему далеким от религии людям нравится конфессиональная еда, разбирался корреспондент "Денег".
Уроженец Дагестана Магомед У. переехал в город Шахты Ростовской области несколько лет назад. Каждое утро он едет 20 минут на автобусе до работы и, пройдя через проходную, моется, переодевается в стерильный спецкостюм, надевает головной убор и перчатки. В общем, видна одна борода. Затем идет в специальную чистую комнату, где расстилает молельный коврик и молится. Так начинаются его рабочий день и производство продукции по нормам халяля. Это важнейшая часть контракта компании "Евродон" и халяльного центра, приславшего на предприятие Магомеда. После молитвы нужно проследить за чистотой на производстве и технологией — но с этим у "Евродона" все и так было в порядке. Получение халяльного сертификата хлопот "Евродону" доставило, таким образом, немного — а резон в его приобретении был весомый: лидер в сегменте индейки, компания уже около 5% своей продукции продает с маркировкой "халяль" (пять лет назад было 1%), на 3-4% дороже сопоставимых продуктов в сегменте.
На самом деле никакой приверженности исламу ни владельцы, ни менеджеры "Евродона" не испытывают. Ростовская компания просто верно угадала тренд: продажа еды под брендами, связанными с религией, располагает покупателя к производителю. Даже когда эта связь выдуманная. В 2010 году, например, "Евродон" зарегистрировал торговую марку "Индейка Пасхальная" — явно рассчитывая на аберрацию сознания потребителя, который так мечтает отметить праздник с гигантской жареной птицей, что готов не делать различий между православной Пасхой и американским Днем благодарения.
Святее РПЦ
Себестоимость кошерной баранины существенно выше, чем халяльной
На православии в правильное время действительно можно неплохо заработать и повысить продажи, поэтому российские производители с готовностью используют любые тематические наклейки перед Великим постом и Пасхой. Питерская компания "Петрохолод", которую многие считают в этом деле первопроходцем, еще в 2006 году придумала бренд "Русь православная", и стала выпускать под ним вегетарианские пельмени и котлеты, продаются они главным образом во время Великого поста. На сайте компании указано, что бренд получил официальное благословение наместника Свято-Троицкой Александро-Невской лавры, епископа Выборгского Назария.
Между тем известно, что никакого официального свода правил относительно "правильных" продуктов питания у христиан нет, а Русская православная церковь даже дала отрицательный отзыв на идею Общественной палаты о специальной сертификации православной еды. Зато к этой идее с энтузиазмом отнеслась компания "Амскорт Интернэшнл". Она уже довольно давно предлагает сертификаты собственного изобретения, например "Знак качества", а в позапрошлом году придумала сертификат "Православный стандарт" (РПЦ от такой сертификации не в восторге).
Ничего съедобного
Пробелы в законах, слабая логистика и жадность ритейлеров — три главные причины, по которым в московских магазинах продается плохая еда. В равной степени это относится и к магазинам экономкласса, и к премиальному сегменту.
Производители еды по собственному усмотрению снабжают свою продукцию наклейками типа "рекомендовано в Пасху" — и это работает. "Каждый год мы отмечаем рост продаж овсяного печенья "Посиделкино" в период Великого поста. Мы маркируем упаковки продукции специальным значком "можно в пост". В среднем, по опыту нескольких лет, в период поста мы видим рост продаж порядка 35-40%",— говорит региональный менеджер компании "Любимый край" Екатерина Подовинникова. При этом надо понимать, что бюджет на значок — мизерный.
Правда, специализированные православные магазины такие наклейки не любят и иначе как маркетинговой уловкой не называют. "Наши клиенты смотрят на состав, а не на значки, потому что их клеят уже на все подряд",— сказали "Деньгам" в одном из православных интернет-магазинов.
Халяль разливанный
Никаких правил для продуктов питания в христианстве нет, но производители готовы их выдумать
В России живет более 20 млн мусульман, каждый год численность этой группы населения увеличивается примерно на 10%. Между тем продажи халяльной еды за последние годы увеличились в разы. Быстрее всего растет производство халяльного мяса. Точных данных никто не собирает, но, по информации президента AgriFood Strategies Альберта Давлеева, из 4,5 млн тонн мяса птицы, производимого в России за год, примерно 0,5 млн тонн — халяль, то есть около 9% всей российской птицы адресовано мусульманам. (Помимо "Евродона", крупным производителем халяльной птицы является компания "Черкизово", ее специальный халяльный бренд — "Латифа").
При этом доля халяльной баранины и говядины в магазинах еще больше — 55% и 15% соответственно, полагает исполнительный директор "Ринкон-менеджмент" Константин Корнеев. International Trade Centre оценивает российский рынок халяльного мяса в $10 млрд.
Согласно исследованиям самих производителей и к их удивлению, значительную долю покупателей халяльной продукции составили не мусульмане. Она воспринимается как более качественная и чистая, так что ее берут все подряд, и производители, видя такой энтузиазм, наращивают профильные мощности.
Кроме того, халяльное мясо проще экспортировать: соответствующая маркировка — пропуск на рынки Ближнего Востока, и производители этим активно пользуются. "Экспорт халяльного мяса птицы в 2015 году составил 15 тыс. тонн, прогноз на 2016-й — 20 тыс. тонн. А вместе с другими видами мяса потенциал экспорта в ближайшие год-два достигнет 100 тыс. тонн",— считает руководитель международного центра стандартизации и сертификации "Халяль" Айдар Газизов.
Кашрут не нужен
Количество мусульман в России ежегодно растет минимум на 10%, а количество специализированных производителей и продавцов "правильной" еды для них — еще быстрее
А вот перспективы у рынка кошерных продуктов совсем не такие радужные. Компания "Любимый край" изучала вопрос получения сертификата кошерности для печенья и пряников "Посиделкино" на предмет поставок в США и Израиль, но в итоге сочла это невыгодным. Сертификат стоит около €3 тыс. в год, однако придется сильно потратиться на изменение технологий. "Влияние кошерности на продажи кондитерских изделий сомнительно, и по опыту других компаний нашего рынка мы видим, что такой сертификат не дает существенного роста продаж",— пояснила Екатерина Подовинникова.
Производители кошерных товаров пользуются тем, что конкуренции в их нише практически нет, и, по их собственному утверждению, некоторый рост продаж они все же фиксируют. Так, бренд "Тевье молочник" благодаря сертификату кошерности прошел во многие московские торговые сети. Правда, "Ашан" и "Магнит" от него отказались из-за цены, сожалеет владелец компании "Альянс молоко" (владелец марки "Тевье молочник") Игорь Сандлер. Единственным крупным производителем кошерного мяса является Раменский мясокомбинат, который выделил под него отдельный бренд "Эльйон". Впрочем, и в том и в другом случае выбор ниши обусловлен не реальными интересами бизнеса, а скорее религиозной принадлежностью его владельцев.
Дело в том, что себестоимость у еды, отвечающей требованиям кашрута, гораздо выше, чем у халяльной (особенно это касается мясной продукции). О сложностях кошерного производства среди производителей ходят легенды. "Как-то мы думали получить сертификат кошерного производства для мяса птицы, но потом руководство и инженеры завода пообщались со специалистами по кашруту и сказали, что никогда в жизни не возьмутся за это, отказались проходить сертификацию — настолько сложной оказалась технология для кашрута",— рассказали "Деньгам" в одной из компаний, попросив ее не называть. Производителя смутила, в частности, необходимость ручного забоя и разделки — эти операции, как правило, давно автоматизированы.
Победа над творогом
Потеря российского рынка для Valio — верная смерть. В течение года после введения санкций компания пыталась развернуть производство в России, но не смогла. Почему — разбирался корреспондент "Денег".
"На кошерном производстве убой производится только вручную, при снятии пера используется низкотемпературное ошпаривание, необходим особый контроль внутренностей птицы. Все эти процессы невозможно автоматизировать, поэтому производство кошерной продукции практически редко появляется у нас на крупных поточных производствах",— говорит Константин Корнеев. В свою очередь Игорь Сандлер отмечает, что для кошерной "молочки" нужны специальные закваски и ингредиенты, многие из которых в России не выпускаются.
В любом случае при производстве кошерных продуктов питания всю цепочку от поля до прилавка контролируют специалисты-машгиахи. Они работают на департамент кашрута при Главном раввинате, но за их работу платит производитель. У "Альянса молоко" они находятся на каждой ферме--поставщике сырого молока, проверяют все корма и ингредиенты и даже смотрят за чистотой вымени коров перед дойкой в пять утра, а на заводе, по словам Игоря Сандлера, они днюют и ночуют, следя за оборудованием и даже за трубами — их необходимо ошпаривать кипятком, чтобы не было бактерий. С вечера пятницы по вечер субботы (то есть в шаббат) производство перепрофилируется на некошерное.
В итоге кошерная мясная продукция получается дороже обычной сопоставимой на 40-50%, а молочная — на 10-15%. По словам гендиректора кошерного гастронома "Пардес" Альберта Давыдова, его магазин порой вынужден производить забой коров своими силами, кроме того, он по собственному опыту знает, что в Подмосковье кашруту соответствуют примерно лишь две коровы из десяти. Причем использовать кошерно можно только переднюю часть туши. На юге России "кошерное" соотношение крупного рогатого скота лучше, но прибавка в себестоимости все равно получается минимум 40%.
"Да, действительно, в России кошерное мясо существенно дороже, но так быть не должно. Я знаю множество производств в США и Израиле, где отбраковка составляет только 70% объема производства, поэтому разница в цене гораздо ниже. Исключая молочную и мясную продукцию, кошерные товары могут стоить как обычные",— замечает глава департамента кашрута при Главном раввинате России Иосиф Верзуб.
Единственные кошерные продукты, дешевые в производстве,— овощи и фрукты. В департаменте кашрута "Деньгам" пояснили, что в России для непереработанных овощей и фруктов сертификация вообще не нужна.
Светские с ложками
Наблюдая, как растут продажи разных конфессиональных продуктов питания, иной может решить, что российское население стремительно становиться религиозным. На самом деле это не так.
Эксперт по рекламе и маркетингу института МИРБИС Евгений Бойченко считает взлет халяля, кашрута и православных маркировок в том числе следствием псевдорелигиозности. Особое внимание он обращает на нестыковку ответов в тематических опросах. "В России, как показывают исследования, не менее 80% считают себя православными, но реально в церковь ходят и по-настоящему соблюдают пост не более 5-7%. В период православного поста не изменяются продажи мяса или молочных продуктов, при этом дополнительные значки "рекомендовано в пост" могут вызвать рост продаж",— рассказывает он. При этом, согласно опросу Euromonitor, примерно 17 млн россиян постятся каждый год. Получается, что пост сопровождается покупкой продуктов с наклейками и одновременно потреблением молока и мяса.
По оценке маркетинговой компании Canadean, всего 8% россиян едят только халяльные продукты, хотя доля мусульман в России оценивается в 20-25%. Для сравнения, в США халяль покупает 14% населения, в Великобритании — 11%. Многие российские мусульмане приобретают халяльные продтовары только по случаю, в том же "Ашане" к примеру, если случайно натыкаются на них.
Бес стагнации
"Как вывести экономику РФ из кризиса? Дождаться прилета инопланетян",— бородатый анекдот, похоже, обрел вторую жизнь. Все больше россиян верит в НЛО, колдовство и ясновидение. Но, как показывает опыт многих африканских стран, массовые молебны не спасают экономику от стагнации.
Евреев в России вообще доли процента, а по-настоящему религиозных хорошо если наберется пара десятков тысяч, поэтому кошерные магазины выживают за счет светского населения, живущего в соседних домах, а также мусульман (в соответствии с нормами ислама кошерная мясная продукция дозволена мусульманам). "Примерно половина посетителей нашего магазина — люди, отношения к иудаизму не имеющие, еще процентов пять — мусульмане, живущие рядом",— оценивает трафик своего гастронома Альберт Давыдов.
Успех религиозного маркетинга в России в большой степени связан со стереотипами. "Россияне считают, что халяльная и кошерная продукция экологически чистая, вкуснее обычной и качественнее. Действительно, требования для сертификации включают контроль ингредиентов и чистоты процесса, но качество и вкус у продукции других хороших производств не хуже",— говорит Константин Корнеев из "Ринкон-менеджмент". Примерно такие же мысли у россиян относительно товаров, маркированных под пост и Пасху. В целом они убеждены, что это означает дополнительный контроль качества, и потому готовы переплачивать.
Эксперты предсказывают, что Россия, скорее всего, повторит путь западных стран, где главный покупатель товаров с указанием на ту или иную конфессиональную принадлежность — человек светский, нерелигиозный. Примерно треть халяльной еды на Западе приобретают люди, к исламу не имеющие отношения. Американская ассоциация халяльной продукции заявляет, что такой товар занимает около четверти всего мирового рынка продовольствия, оборот в нише халяля достиг $650 млрд. Ситуация с кашрутом схожая. В некоторых американских супермаркетах кошерные продукты занимают до 40% полок, но 80% их потребителей никак не связаны с иудаизмом. Последователей этой религии — не более 0,2% мирового населения, между тем, по данным Market Research Group, рынок кошерных продуктов имеет годовой оборот $260 млрд.
Илья Дашковский,



P/S Интересно, сколько на самом деле стоила бы кошерная продукция, если бы особый забой скота осуществлялся для супермаркетов городов-миллионников, причем чуть ли не ежедневно? Сколько нужно было бы мясников и как бы оценивалась их работа? Сколько нужно было бы раввинов и сколько времени на молитвы?
Я видела на Востоке этот забой: один-два барана на поселок из 2-3 тыс. человек на неделю. Мясник сам реализовывал продукцию, и ему хватало на закупку новых баранов и на жизнь. Наценка на мясо – для закупки, а плата за труд – жизнь в течение недели. Вывод либо потребление мяса не так велико как об этом рассуждают, либо что-то не то с забоем.
Кстати, мусульмане забивают скот так же как и иудеи. И нет писать о них особо, будто принципы эти они не соблюдают ( молитвы, забой) И если у них есть какие-то изменения (а они об этом говорят), то нет причин считать иудеев иными, т.е. не использующими современные технологии.
Сама статья есть маркетинговый ход и реклама отживших канонов с убеждением, что средневековье или архаика вполне себе доступное и нужное в наше время удовольствие..

КАК РОДИЛСЯ И УМЕР СОВЕТСКИЙ НАУЧНЫЙ АТЕИЗМ

На протяжении последних двадцати лет религия заметно упрочила свое влияние в российском обществе: в школе появился предмет «Основы духовно-нравственной культуры народов России», в вузах - образовательный стандарт по теологии, в армии - военные священники, а в уголовном законодательстве - статья об оскорблении чувств верующих.
А ведь еще двадцать пять лет назад в тогда еще СССР существовал целый Институт научного атеизма, а материалистическая философия признавалась единственно достойной для советского человека.
Воинствующий атеизм
Российский марксизм с самого своего зарождения в научной и образовательной сфере начал борьбу с «дипломированными лакеями поповщины», как называл их Владимир Ленин, - отрицающими материализм философами. Молодое советское государство, созданное большевиками, взяло на себя задачу не только привести к коммунизму Россию (а на первых порах — и весь мир), но и перестроить самого человека, его мышление, с тем чтобы он был готов к созданию нового общества. Религиозное мировоззрение, по мысли Карла Маркса и его последователей, решительно препятствовало достижению этих целей.
В Советском Союзе «неутомимая атеистическая пропаганда и борьба» должна была стать задачей общегосударственной - об этом писал Ленин в статье «О значении воинствующего материализма», одной из своих последних работ, которую называют «философским завещанием».
Первые годы советской власти были ознаменованы арестом патриарха Тихона, тотальным преследованием священников, изъятием церковных ценностей. В дальнейшем борьба с церковью продолжалась без революционной кровавости, но планомерно и методично, помимо прочего - через появившийся в 1922 году еженедельный журнал «Безбожник» и созданный вокруг него три года спустя аффилированный с государством Союз воинствующих безбожников СССР.
В первые двадцать лет после революции государство вело борьбу с церковью как с идеологическим институтом, ведь «две конкурирующие идеологии не могут существовать вместе, а коммунизм даже в виде социализма - это такая же эсхатология, только в секуляризированном варианте, что и религия», рассуждает религиовед, доктор политических наук Мария Мчедлова.
Первые попытки переставить борьбу с религией с репрессивно-политических рельсов на научные были предприняты еще в начале 1920-х.
В партийно-советских школах стали читать курсы происхождения и классовой сущности религии, заодно слушателям объяснялась политика советского государства по отношению к религии и церкви. В 1930 году во Всесоюзном обществе воинствующих материалистов-диалектиков была учреждена антирелигиозная секция, такие же секции появились и в научных учреждениях - например, в Институте по изучению народов СССР или Академии материальной культуры. Главной своей задачей научные работники видели подготовку материалов по истории атеизма, свободомыслия, борьбы с религиозными предрассудками.
«До послевоенного времени, до конца 1940-х годов в стране в идеологическом дискурсе нет никакого научного атеизма, есть материализм, атеизм, но критика религии рассматривается в совершенно ином контексте, чем она начинает рассматриваться после Великой Отечественной войны, - рассуждает профессор и заведующая кафедрой философии религии и религиоведения философского факультета СПбГУ Марианна Шахнович, дочь советского историка религии Михаила Шахновича. - Идет активная антирелигиозная и антиклерикальная пропаганда в духе статьи Ленина “О значении воинствующего материализма”».
В военный и послевоенный период отношения православной церкви (тут уже уместно говорить об институтах организованной религии) и государства даже переживают некоторый ренессанс - в годы войны «произошел перелом по отношению к церкви, и высшее руководство, обратившееся к церкви за помощью, такую помощь получило», говорит Мчедлова. С согласия Иосифа Сталина был восстановлен институт патриаршества в РПЦ, а сотни епископов и тысячи священников были выпущены из лагерей.
Научный атеизм
С приходом к власти Никиты Хрущева, однако, советское государство вновь делает ставку на антиклерикализм как прикладную политику гонений на церковников. Ученые спорят, чем был продиктован очередной поворот в церковной политике, многие сходятся в том, что причиной тому оказался личный темперамент Никиты Сергеевича, истово верующего коммуниста.
«При Хрущеве начинается вторая волна преследования церкви. В газете “Правда” в конце июля 1954 года появляется знаковая статья “Шире развернуть научно-атеистическую пропаганду”, термин “антирелигиозная пропаганда” заменяется на “научно-атеистическую пропаганду”», - рассказывает Шахнович.
Логика этой замены была связана с тем, что на смену непосредственной борьбе с религией должен прийти синтез антирелигиозной критики и пропаганды науки. Сам термин «научный атеизм» появился по аналогии с понятием «научный коммунизм». До Маркса, рассуждали в партии, атеизм был ненаучным, попросту отрицающим существование бога, бессмертие души или предопределение, начиная же с Маркса он стал научным, потому что марксизм - это подлинно верное научное учение, а атеизм является частью его материалистической методологии.
Атеизм становился научным по самой причине своей принадлежности марксистскому мировоззрению. «Марксистская социология религии отделяется от немарксистской как научная от ненаучной: до марксизма и вне марксизма не было и нет научной социологии, включая научную социологическую теорию религии», - описывал ту ситуацию в одной из своих постсоветских работ крупнейший советский социолог религии Виктор Гараджа.
Окончательное оформление такого подхода на государственном уровне довершили два постановления ЦК КПСС 1954 года - «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения» и «Об ошибках в проведении научно-атеистической пропаганды среди населения».
Они оперировали понятием «научно-атеистический» в том смысле, что «научный атеизм - это не какая-то идеологически или политически-конъюнктурная вещь, а закономерное следствие изменившегося образа жизни, общества, культуры, то есть имеющее глубинные основания в советской жизни, обоснованное, а значит, научное», - рассуждает коллега Шахнович по кафедре доцент Михаил Смирнов.
Происхождение термина несколько запутанно - он однозначно использовался и до 1954 года, но широкого распространения не получил. Как вспоминает Шахнович, ее отец считал, что термин придумал бывший главред газеты «Правда», будущий академик и глава идеологической комиссии ЦК Леонид Ильичев, опираясь на выражение, заимствованное из учебника 1945 года по истории философии директора Высшей партийной школы Георгия Александрова.
В классических марксистских текстах это понятие ни разу не упоминалось, но логическим образом выводилось из наследия Карла Маркса и Фридриха Энгельса.
Говоря расширительно, научный атеизм понимался как марксистское отношение к религии, основанное на историческом и диалектическом материализме, которое выражается в выяснении гносеологических и социальных корней религии, ее социальной природы и роли в обществе. «Абсолютно все это придумано в 1960-е и позже в Институте научного атеизма, причем конкретными людьми - у Маркса и у Ленина ничего подобного (например, “позитивного атеизма”) не было», - поясняет Шахнович.
Классические марксисты воспринимали атеизм как черту материализма, в принципе, ничем не отделенную от этой мировоззренческой системы, но и не тождественную ей. Атеизм как отрицание трансцендентного начала при этом понимался как явление временное - вместе с религией должен был отмереть и атеизм, оставив лишь чисто материалистическое понимание окружающего мира.
Для борьбы за умы, «затронутые темнотой и отсталостью помещичье-буржуазного строя», новый идеологический и научный аппарат разрабатывали несколько научно-образовательных государственных институций, действовавших на разных уровнях: Институт научного атеизма Академии общественных наук при ЦК КПСС, сектор научного атеизма Института философии АН СССР и подчиненные им в идеологическом отношении кафедры научного атеизма при философских факультетах институтов и университетов. «Научная разработка проблем атеизма в СССР ведется в неразрывной связи с массовым антирелигиозным движением и с проводимой партией научно-атеистической пропагандой», - писали в юбилейном сборнике «Победы научно-атеистического мировоззрения в СССР за 50 лет» Иван Цамерян и Михаил Шахнович.
Таким образом, была разработана концепция «позитивного атеизма», а за обоснование его особой дидактической роли в обществе, стремящемся к коммунизму, была взята цитата из Энгельса: «Атеизм, как голое отрицание религии, ссылающийся постоянно на религию, сам по себе без нее ничего не представляет и поэтому сам еще является религией».
Сами советские ученые, как, например, Александр Окулов, указывали, что «научный атеизм - [это] не только критика религиозной идеологии, но и позитивная разработка актуальных философских проблем, проблем конкретных социальных отношений, прежде всего проблем человека, таких категорий, как смысл жизни и ее ценность, добро, счастье». Этот подход давал свои плоды.
За тем, чтобы это отмирание не повернулось вспять, неусыпно следили верховные идеологические инстанции - идеологический отдел ЦК КПСС, включавший в себя секторы политико-воспитательной работы в вузах и НИИ и массового партийного просвещения, - и их репрессивные инструменты. В государственных органах власти за это отвечал Совет по делам религии при Совмине СССР, в КГБ - созданный в 1967 году 4-й отдел Пятого управления, курировавший церковь. На низовом уровне бремя борьбы с идеалистическими представлениями о мире несли лектории Всесоюзного общества «Знание» (предшественником которого был Союз воинствующих безбожников), лекторские группы при райкомах и обкомах.
Между атеизмом и религиоведением
Советское научное сообщество не обходилось и без некоторой внутренней фронды. «Многие не желали преподавать курс под названием “Научный атеизм”. На философском факультете Ленинградского университета курса научного атеизма не было - там всегда читался курс “Истории религии и атеизма”, равно как и кафедры научного атеизма не было», - вспоминает Шахнович.
По ее словам, случилось это из-за конфликта ленинградского обкома КПСС с Ленинградским университетом: «Когда пришло указание, чтобы была в Ленинграде создана кафедра научного атеизма, обком обратился в университет. Университетское руководство хотело, чтобы кафедрой заведовал Шахнович, но обком не разрешал. Университет упорствовал. В итоге в Ленинградском университете кафедру не открыли, кафедра появилась в Ленинградском педагогическом институте имени Герцена (ныне РГПУ им. А.И. Герцена - прим. «Ленты.ру»)».
История с кафедрой научного атеизма в Ленинграде подчеркнула глубокие, хотя и не предававшиеся публичной огласке противоречия в советской гуманитарной науке. «Для обывателя научный атеизм - это религиоведение, а ведь это не так. Историю религии, религиоведение, начали преподавать значительно раньше, в Санкт-Петербурге в начале XX века было три кафедры истории религии», а после революционного 1917 года эта дисциплина получила еще один толчок к развитию, - говорит Шахнович.
В 1922 году известный библеист, академик Николай Никольский произнес в Белорусском университете в Минске речь «Религия как предмет науки», в которой объявил, что эта новая наука, наука о религии, появившаяся в конце XIX - начале ХХ века, должна развиваться без всяких идеологических презумпций.
Этот подход, не позволивший смотреть на религию исключительно как на объект атеистической пропаганды, несмотря на все репрессии 1930-1940-х, в каком-то смысле все-таки остался жив и в советских религиоведческих школах.
В Москве ситуация была несколько иная. Там историков религии и до войны было значительно меньше, чем в Ленинграде. При этом если в северной столице сосредоточились почти исключительно на истории и антропологии религии, истории религиозной философии и общественной мысли, то в Москве куда больше внимания уделяли междисциплинарным подходам, изучая роль религии в разных сферах общественной жизни.
Официозный советский научный атеизм на первых порах отказался от всякой социологизации проблемы религии, взяв на вооружение ленинские представления о том, что совместно переживаемый религиозный опыт не мог так же организовывать и сплачивать людей, как осознание ими общности их классовых интересов. Любые попытки поспорить с ним на эту тему, предпринятые еще в 1920-е годы теоретиками марксизма Александром Богдановым и Анатолием Луначарским, пресекались с самого же начала становления советской науки. И только в 1960-е годы началось некоторое примирение советского научного атеизма с «буржуазной социологией религии», осуществлявшееся во многом благодаря социологам Юрию Леваде и Дмитрию Угриновичу. Первый, правда, получил по совокупности своих нестандартных подходов взыскание по партийной линии. Официальная же партийная и научная установка оставалась прежней: социология религии есть не более чем часть научного атеизма, задача изучения которого - совершенствование атеистического воспитания.
Сегодняшние критики научного атеизма часто подчеркивают его идеологическую косность, почти сразу же возобладавшую в советской науке, сделавшей компендиум трудов Маркса, Энгельса и Ленина своим священным текстом, без ритуальных отсылок к которым не могло появиться в свет ни одно научное издание.
Да, подтверждает Смирнов, «дисциплина была идеологически инспирирована», но изучение религиозных практик потребовало разработки научного подхода, понятийного аппарата - результаты этого «все больше и больше обнаруживаются к 1980-м годам». Шахнович спорит с огульными критиками научного атеизма: «Это был пропагандистский проект, безусловно, оказывавший идеологическое воздействие, но это не означает, что в стране 70 лет не было академического изучения истории религии. Это точно так же, как с философией. В вузах изучали марксистскую философию, но это не значит, что истории философии в Советском Союзе не существовало. Трудно, сложно, в условиях цензуры, с огромными утратами, но наука развивалась».
Мчедлова также призывает разделять идеологию и социально-политический проект научного атеизма: «Не было бы определенной идеологической интерпретации - вообще были бы невозможны эти изыскания». Она призывает смотреть на феномен научного атеизма столь же научно: «Гуманитарное знание как таковое, как Георг Лукач об этом писал, продвигается вперед идеологически окрашенными интересами. Быть свободным от мировоззренческих предпочтений невозможно, даже Гегель не был свободен от этого ? его восхищала прусская монархия». В рамках научного атеизма существовали и глубокие научные исследования, просит не забывать она.
Если уж критиковать научный атеизм, то за то, что предметом научного изучения была не религия, а критика религии и формирование материалистического мировоззрения, делает вывод Смирнов, указывающий, что поныне существуют две группы исследователей, одни из которых считают научный атеизм закамуфлированным религиоведением, а другие - эрзац-религиоведением.
«Перестройка» и «религиозный ренессанс»
В годы «перестройки» советский идеологический монолит дал трещину. Еще до того, как Михаил Горбачев провозгласил эру плюрализма и общечеловеческих ценностей, социологи религии били тревогу: вопреки ставшей официальной догме о неумолимом сокращении числа верующих в ходе строительства развитого социализма, доля религиозных среди проживающих на территории РСФСР перестала уменьшаться. Она зафиксировалась на стабильном уровне в 20-30 процентов среди русского населения РСФСР и 40-50 процентов в мусульманских регионах. Одновременно был зафиксирован рост общего уровня образования верующих, увеличение доли мужчин в религиозных общинах и даже некоторое общее омоложение общин.
Образование, строившееся «не на антирелигиозных, а на безрелигиозных началах», рассуждает Смирнов, «способствовало развитию эстетического отношения к религии - увлечение храмовой архитектурой или иконописью без особенного мировоззренческого подтекста». На рубеже 1970-1980-х помимо традиционных религиозных течений социологи стали отмечать и распространение современных предрассудков - веры в экстрасенсов, НЛО, биоэнергетические поля и еще в целый ряд псевдо- и околонаучных теорий, касающихся здорового образа жизни, питания - в общем, всего того, во что верила героиня Людмилы Гурченко в фильме «Любовь и голуби».
С «перестройкой» в религиозной сфере произошел настоящий «ренессанс» - с начала 1990-х годов все конфессии наперебой стали рапортовать о неумолимом росте числа своих прихожан, как в свое время КПСС - о росте числа атеистов. По опросам ВЦИОМ (с 2003 года - «Левада-центра»), в 1989 году неверующими себя назвали 65 процентов респондентов, а в 1993-м - только 40 процентов - в этот период произошел основной сдвиг в религиозном сознании жителей страны. В дальнейшем доля нерелигиозных людей и атеистов продолжила снижаться: в 1997-м - до 35 процентов, в 2013-м - до 25 процентов. При этом, однако, не прибавилось религиозности у тех, кто заявил, что верит в бога - большинство назвавших себя православными продолжали быть слабовоцерковленными или на просьбу об уточнении отвечали, что считают себя «духовными» людьми, но к обрядовой стороне церкви отношения не имеют. По данным Атласа религий и национальностей Российской Федерации, публикуемого социологами объединения «Среда», только 7 процентов назвавшихся «церковными людьми» читали Евангелие и лишь 5 процентов участвовали в жизни общины.
Если развивать выводы ряда исследователей (например, Андрея Шишкова и Александра Кырлежева), то это явление можно связывать с «гиперприватизацией» религии в советское время. Тогда верующие были практически оторваны от общин, религиозные практики им приходилось скрывать, и в результате у многих из них выработалось жесткое противопоставление понятий «религиозного» и «светского». Но по мере того, как утрачивалась связь с религиозными институтами, развивались различные форматы «личной веры», в повседневной жизни приобретавшие разные формы обрядоверия - как, например, поклонение соснам во время Великорецкого церковного хода, которое зафиксировал в своем фильме для «Ленты.ру» Андрей Лошак.
Нынешний же «религиозный ренессанс» некоторые ученые воспринимают скорее не как возвращение веры, а как возвращение религией утерянного ею в советское время репрезентативного статуса в социальной жизни, иногда в форме гиперкомпенсации, особенно если этому содействуют конъюнктурные установки политического режима личной власти Владимира Путина.
Затянувшаяся на несколько лет гибель советского государства на рубеже 1980-1990-х годов привела и к распаду идеологизированных гуманитарных научно-образовательных институций.
В 1991 году был закрыт Институт научного атеизма, в течение нескольких лет пытавшийся как-то построить диалог с набиравшими силы конфессиями. Большинство кафедр научного атеизма были реорганизованы в кафедры религиоведения или философии религий, а сам головной институт преобразовался в кафедру государственно-конфессиональных отношений Российской академии хозяйства и госслужбы при президенте. Стандарт подготовки бакалавриата по образовательным направлениям «Религиоведение» и «Теология» был подготовлен в 1993 году, а три года спустя утвердили стандарт по специальности «Религиоведение».
В традиционном советском понимании научного атеизма в современной России не осталось, говорят собеседники «Ленты.ру». Однако это не значит, что приверженцы атеистических мировоззрений обходятся без какой-то определенной доктрины, в соответствии с которой они выстраивают свои отношения с обществом в религиозной сфере.
Еще в конце 1990-х в России сложилось несколько организованных атеистических групп, которые можно разделить на три условных категории. Это левацкий атеизм, который исповедуют в основном приверженцы коммунистической или анархистской идеологии; гуманистический атеизм, выразителями которого стало академическое сообщество (например, нобелевские лауреаты Жорес Алферов и покойный Виталий Гинзбург), а также наименее четко определяемый запрос на работы современных популяризаторов материалистического мировоззрения, «четырех всадников» атеизма: Ричарда Докинза, Сэма Харриса, Дэниэла Деннета и Кристофера Хитченса.
Собеседники «Ленты.ру» признают, что сейчас называться атеистом по меньшей мере «не модно» и «не очень принято». Даже понятие «клерикализация», имевшее ранее однозначно негативную оценку, получает в научной и научно-популярной литературе некое позитивное значение - как возвращение к традиционным общественным практикам.
«Происходит заметная политизация религии, реанимация религиозного фактора, его искусственное включение в разные сферы жизни», - заключает Смирнов. Но многие ученые, если не большинство, остаются спонтанными атеистами, которые просто не постулируют свои мировоззренческие установки. «Это мировоззренческая традиция, это определенное свойство мировоззрения, позитивистского, материалистического, рационалистического, сциентистского», - рассуждает он.
Целеполагание и у тех, и у других - «найти место в разговоре с богом, будь он выдуманным или существующим», пытается примирить Мчедлова нынешних атеистов от науки с представителями церковного религиоведения, прося тем не менее писать с заглавной буквы слова «бог» и «божественное»: «Просто до сих пор этот разговор идет с различных позиций - или как “раздавите гадину!”, как писал Вольтер, или как найти свой способ общения с божественным».
Андрей Коняев, Александр Артемьев