July 6th, 2016

Популярная конспирология

Алексей Голубев
Рец.:
Snyder, Timothy. 2010. Bloodlands: Europe between Hitler and Stalin. New York: Basic Books;
Snyder, Timothy. 2015. Black Earth: The Holocaust as History and Warning. New York: Tim Dugan Books.

Украинские события 2014 года сделали Тимоти Снайдера, профессора Йельского университета, специализирующегося на центрально- и восточноевропейской истории, одним из наиболее заметных публичных интеллектуалов в США. Способствовала этому не только научная деятельность Снайдера, но и его четко обозначенная политическая позиция. Снайдер глубоко симпатизирует восточноевропейским национальным движениям, которые он считает основным препятствием на пути к потенциальному «российскому доминированию» и необходимым шагом на пути к объединенной Европе (Snyder 2014). В контексте украинского политического кризиса, вхождения Крыма в состав РФ и вооруженного конфликта на Донбассе Снайдер стал востребованным комментатором для многих американских и западноевропейских СМИ. «Радио Свобода» представило его в недавнем интервью как историка, «в одиночку противостоящего российской пропаганде о том, что Украина не является настоящим государством» (Shimov 2015). В последней книге Снайдера «Чернозем: Холокост как история и предупреждение» (Tim Dugan Books, 2015) политическая и исследовательская проблематика равнозначны, что отражено и в заголовке, и в отзывах на задней обложке, где профессиональные историки Иан Кершо и Дебора Липстадт соседствуют с политиками Генри Киссинджером и Збигневом Бжезинским и журналистами Энн Эпплбаум и Леоном Уисельтиром. В политическом отношении Снайдер удачно апеллирует к ряду проблем, беспокоящих современное западное общество. Так, в частности, он призывает смотреть на холокост как на предупреждение западному обществу о потенциальных катастрофических последствиях климатических изменений (экологическая катастрофа является одной из базовых метафор холокоста в «Черноземе»), об опасности уничтожения государственных структур в результате внешних вторжений и гражданских войн, а также об угрозах, исходящих от внешней политики российского и китайского руководства.

В то же время известность Снайдер получил именно благодаря позиционированию своих работ как радикального переосмысления холокоста. Именно этому посвящены две его последние монографии: «Кровавые земли: Европа между Гитлером и Сталиным» (Basic Books 2010) и «Чернозем: Холокост как история и предупреждение» (Tim Dugan Books 2015), которые и рассматриваются в данной рецензии. Обе книги, в особенности вторая, развивают его общую концепцию о том, что холокост нельзя интерпретировать исключительно как порождение нацистского режима. Вместо этого Снайдер предлагает рассматривать геноцид евреев в нацистской Германии в контексте того, что можно назвать транснациональной историей насилия. Холокост в его интерпретации является продуктом ломки устоявшихся государственных, социальных и политических структур нацистским и советским режимами. Хотя Снайдер не повторяет печально известные тезисы Эрнста Нольте о том, что нацизм был защитной реакцией немецкого общества на коммунизм, связь между советским строем и преступлениями нацистского режима все же принимает у него причинно-следственную форму. «Не только холокост, но и все основные немецкие преступления произошли на тех территориях, где государственные институты были разрушены, уничтожены или серьезно скомпрометированы»,- пишет Снайдер в заключении «Чернозема» (Snyder 2015, 337). Присоединение и советизация Западной Украины и Западной Белоруссии, а также прибалтийских республик, таким образом, объясняется им как невольная подготовка почвы советским правительством для холокоста.

Данная концепция и лежит в основе амбициозной заявки Снайдера на глобальное переосмысление насилия в период 1930–40-х гг. в Восточной Европе как на комплексный транснациональный продукт советского и нацистского режимов. «Кровавые земли» и «Чернозем» призваны по-разному изложить и доказать эту концепцию. «Кровавые земли» написаны по принципу метонимии: исследовательская логика здесь трактует смежность «кровавых» территорий (Польша, Украина, Белоруссия, Прибалтика) как повод и основание написать единый нарратив об истории насилия на них, начиная от голода 1932–1933 гг. и заканчивая послевоенной депортацией немцев из Восточной Европы, что связывает эти события в единую причинно-следственную цепочку. Базовым исследовательским тропом «Чернозема» является, в свою очередь, метафора: здесь Снайдер объясняет историю насилия в Восточной Европе через постулируемое им сходство советских и нацистских практик в плане разрушения структур и институтов восточноевропейских наций. Тем самым обе книги можно рассматривать как любопытную иллюстрацию известной теории Романа Якобсона о том, что метафора и метонимия являются двумя базовыми семантическими операциями, лежащими в основе порождения новых смыслов (Якобсон 1990). Это особенно заметно, поскольку в обеих книгах Снайдера концепция является доминирующим элементом, в то время как фактический материал подается в качестве иллюстрации тезисов, вытекающих из его общей абстрактной концепции. Источники и факты сугубо вторичны по отношению к теоретической модели. Особенно показательна в этом отношении работа Снайдера с архивными источниками.

Библиография «Кровавых земель» начинается с внушительного перечня из 17 архивов, документы которых были использованы в исследовании. При этом общее число сносок, содержащих отсылки к архивным материалам — 19. Два российских архива из перечня — ГАРФ и АВП РФ — упоминаются по одному разу. В обоих случаях отсылки к их материалам не имеют прямого отношения к тексту Снайдера, а используются как некое уточнение или комментарий к другим цитируемым источникам. Длинный список архивов придает «Кровавым землям» наукообразность и только: ни о какой аналитической работе с архивными материалами говорить не приходится. С точки зрения научной этики здесь все корректно, но в несоответствии длинного списка архивов и мизерного количества используемых документов все же присутствует некое лукавство. В «Черноземе» Снайдер в большей степени обращается к архивным материалам, однако, как и в «Кровавых землях», они используются либо в качестве уточнений к другим источникам, либо в качестве исторических анекдотов. Общая концепция остается сугубо умозрительным конструктом, априорным знанием, под которую целенаправленно подбираются доказательства, но которую они не могут поколебать.

В остальных отношениях доказательная база Снайдера также вызывает много вопросов. Например, и в «Кровавых землях», и (в меньшей степени) в «Черноземе» Снайдер постоянно ссылается на желания, страхи, мнения и даже мысли Сталина для объяснения истории СССР и Восточной Европы (Snyder 2010, xi, 75, 105, 157, 313, 339, 366, 370). При этом если другой американский историк, Стивен Коткин, поставивший своей исследовательской целью «залезть Сталину в голову», чтобы понять его мыслительный процесс, изучил все доступные ему опубликованные и архивные документы за авторством Сталина (Kotkin 2013; Kotkin 2014), то Снайдер — делающий, по сути, аналогичные заявления — не включает в свои работы ни одного аналогичного источника. Утверждения вроде того, что «Сталин хотел, чтобы СССР оставался на имперской стадии истории, сколько бы долго она ни продлилась» (Snyder 2010, 157), что уже к январю 1945 г. «Сталин знал, какого рода Польшу он хочет построить» (Ibid., 313) или что к началу 1950-х гг. Сталин считал советских евреев «скрытыми американскими агентами» (Ibid., 362) приводятся как прописные истины без каких-либо отсылок к источникам.

В ряде случаев, когда Снайдер подкрепляет свои утверждения ссылками на источники, они либо имеют опосредованное отношение к его нарративу, либо просто ему противоречат. Так, в «Черноземе» Снайдер делает следующее утверждение:

[После войны] одним из неприятных фактов, с которым приходилось считаться советским пропагандистам, было то, что холокост начался ровно на тех территориях, куда СССР принес свой новый революционный порядок в 1939 и 1940 гг. Другим было то, что в уничтожении евреев с немцами сотрудничали советские граждане всех национальностей, включая значительное число коммунистов, на всех оккупированных территориях: как на тех, которые СССР аннексировал в 1939 и 1940 гг., так и на довоенных советских территориях, в том числе и в РСФСР. Как следствие, советские пропагандисты постарались с оруэлловской точностью переписать историю с этнической точки зрения, ограничив ответственность за холокост литовцами и латвийцами, т.е. именно теми нациями, чьи государства СССР уничтожил в 1940 г., а также западными украинцами, чьи национальные притязания также были сокрушены советской властью. Этот перенос моральной ответственности, скорее всего, служил в качестве оправдания очередного захвата Советским Союзом этих территорий после войны (Snyder 2015, 149).

В тексте Снайдер, таким образом, утверждает, что послевоенная советская пропаганда сделала литовцев, латвийцев и западных украинцев коллективными козлами отпущения за пособничество в геноциде евреев. При этом даже беглый взгляд на первоисточники — официальные советские заявления того периода, раз уж речь зашла о пропаганде — показывает, что никакой «этнизации истории» в советских официальных заявлениях не было: доминирующим оставалось классовое объяснение общественных процессов, включая коллаборационизм. «Гитлеровским захватчикам не удалось превратить трудящихся Литвы в своих покорных рабов», утверждал на XI сессии ВС СССР (апрель 1945 г.) депутат от Литовской ССР М. А. Гедвилас (Одиннадцатая сессия 1945, 57). Ему вторил депутат от Станиславской (сейчас Ивано-Франковская) области Г. В. Гаврищук, заявивший, что ни «[гитлеровским] кровопийцам», ни «их пособникам — украинско-немецким националистам» «не удалось сломить волю свободолюбивого [украинского] народа» (там же, 279). Для обоснования своего утверждения Снайдер ссылается на… самого Снайдера — на свою более раннюю монографию «Реконструкция наций: Польша, Украина, Литва, Беларусь, 1569–1999», а конкретно — на те разделы, где он обсуждает вооруженное противостояние украинских и литовских националистов и советских органов власти. Это противостояние — несомненный исторический факт, но использовать борьбу советской власти с «лесными братьями» и Украинской повстанческой армией как доказательство послевоенной «оруэлловской» пропаганды, направленной на дискредитацию литовцев, латвийцев и западных украинцев, является нарушением базовых принципов исторического исследования. Данный пример является симптоматическим: в обеих рецензируемых работах Снайдер «подгоняет» доказательную базу под свою концепцию, игнорируя как историографию тех вопросов, которыми они занимается, так и собственную политическую позицию. Его книги представляют практически идеальный пример того, что Р. Д. Коллингвуд назвал методом «ножниц и клея», последователи которого

«сначала решают, о чем мы хотим знать, затем переходят к поиску свидетельств о нем… Обнаружив в такого рода суждении нечто, относящееся к поставленной проблеме, историк извлекает его из источника и включает… изложив его в подобающем, по его мнению, стиле, в свою собственную историю» (Коллингвуд 1980, 245–248, цитата на с. 245).

Западное научное сообщество неоднозначно восприняло аналитический и политический посыл последних работ Снайдера. Среди специалистов, профессионально занимающихся Центральной и Восточной Европой, они вызвали негативную оценку. Ричард Эванс, профессор Кембриджского университета, сыгравший важную роль в дискредитации ревизионизма Эрнста Нольте и Дэвида Ирвинга, опубликовал в «Лондонском книжном обозрении» резко отрицательный отзыв на «Кровавые земли». Указав на многочисленные фактические ошибки и сомнительные аналитические операции, Эванс завершил рецензию фразой о том, что «Кровавые земли» «не представляют никакой ценности» (Evans 2010, 22). В мае 2016 г. «Хроника высшего образования», профессиональная газета американского научного сообщества, опубликовала статью Омера Бартова, профессора Брауновского университета, посвященную критическому разбору «Чернозема» и озаглавленную «Как не следует писать историю холокоста» (Bartov 2016). При этом исследователи из смежных дисциплин, равно как и широкая читательская аудитория, отнеслись к работам Снайдера положительно и даже восторженно. На момент написания этого текста обе книги входили в топ-100 по категориям «холокост», «Вторая мировая война» и «история Германии» в крупнейшем книжном интернет-магазине «Amazon.com».

Как можно объяснить популярность «Кровавых земель» и «Чернозема», которую они получили, несмотря на спекулятивный характер и негативные рецензии в профессиональных изданиях? Мое предположение заключается в том, что эти работы вошли в идеальный резонанс с доминирующими формами исторического воображения, которые сложились в западном обществе применительно к советской истории. Иными словами, форма подачи исторического знания оказалось настолько же важной, как и его содержание. Это требует некоторых пояснений.

В предисловии к «Кровавым землям» Снайдер следующим образом обосновывает свой объект исследования — транснациональную историю насилия в Восточной Европе: «Без истории, написанной и отстаиваемой с совершенно новых позиций, мы обнаружим, что Гитлер и Сталин продолжают определять то, как мы понимаем их деяния» (Snyder 2010, xviii). Подобной историографической несправедливости (постулируемой максимально абстрактно, без какой-либо историографии) Снайдер противопоставляет свой подход, который должен «вернуть голоса самих жертв, а также из друзей и родственников» (там же, xvii). Но когда речь доходит до собственного нарратива Снайдера, в нем нет ничего от истории, «написанной и отстаиваемой с совершенно новых позиций», кроме эпизодических сентиментальных вставок. Вместо этого он объясняет историю как цепь причинно-следственных событий, определяемых руководством СССР и нацистской Германии — в первую очередь, лично Сталиным и Гитлером — причем делает это так, что вся логика исторического процесса сводится у него к решениям, принимаемым в Кремле или Рейхсканцелярии. Выше приводились примеры, связанные с использованием Сталина как универсального исторического аргумента; иногда это доходит до смешного, когда, например, Снайдер утверждает, что «Сталин позволил (allowed) Гитлеру начать войну» (там же, xi) или что «Сталин хотел, чтобы японцы двинулись на юг [т.е. напали на США. — А.Г.], и тщательно спланировал внешнюю и военную политику, которая привела ровно к такому результату» (там же, 211). В таких утверждениях сталиноцентричность Снайдера достигает уровня советской пропаганды 1930-х — начала 1950-х гг., пусть в другом контексте и с противоположной модальностью. Неудивительно, что Томас Кюне из Университета Кларка, подметивший эту особенность «Кровавых земель», охарактеризовал книгу как написанную в теоретической рамке «героя и толпы» (Kühne 2012, 137–138).

Как упоминалось выше, практически все эти утверждения приводятся без доказательной базы, и при этом не вызывают ощущения противоречия у большинства читателей. Причиной этого мне видится то, что использование Сталина как основной движущей силы советской истории стало общим местом западной культуры и образования. Хорошим примером являются университетские учебники. Один из них представляет Сталина как единственную причину всех политических, экономических и социальных изменений в СССР. Среди прочего, авторы утверждают, что «в 1929 г. Сталин начал свою [sic] кампанию коллективизации» и «Сталин заново ввел жесткие ограничения на развод и аборты, а также награждал женщин, рожавших много детей, деньгами и медалями» (Adler & Pouwells 2012, 588). В другом учебнике истории говорится, что

«в начале 1929 г. Сталин утвердил свое тотальное господство над этой огромной нацией, после чего повел ее в другую революцию — экономическую и социальную трансформацию, превратившую ее в великую индустриальную державу» (Bulliet et al. 2007, 878).

Во вполне понятных условиях, когда авторам необходимо объяснить исторический процесс на протяжении нескольких веков и в глобальной или хотя бы региональной (истории Европы) перспективе, объяснения через исторические личности являются удобным и экономичным выходом, позволяющим в нескольких предложениях описывать сложные исторические явления. Побочным эффектом этой объяснительной экономии становится то, что подобные утверждения, подразумевающие фигуру всесильного и всемогущего Сталина, являются в западной образовательной практике правилом, а не исключением. В результате возникает ситуация, когда для образованной англоязычной аудитории объяснения советской истории «через Сталина» являются одновременно наиболее ожидаемыми и узнаваемыми.

Выбрав в качестве своей аудитории широкую читающую публику, Снайдер смог уйти от ряда ограничений, накладываемых жанром академического письма: например, не упоминать историографический контекст, что придало его работам сенсационализм, не обеспеченный ни глубокой аналитикой, ни новизной материала. Эта же ориентация на широкую публику — без желания оспорить типичные для нее стереотипы — обусловила и концептуальный аппарат его работ. Утверждение о косвенной причастности Сталина к японскому нападению на Перл-Харбор противоречиво логически, но не стилистически, и поэтому появляется в «Кровавых землях». Уже упоминавшийся выше Роман Якобсон предлагал рассматривать процесс коммуникации не как линейный процесс (адресат-отправитель), а как комплексное взаимодействие, где ожидания аудитории и общий культурный контекст настолько же важны для формирования текста-сообщения, как и смысл, который хочет вложить в него автор (Якобсон 1975). Успех работ Снайдера видится в том, что они потакают сложившимся вкусам и пристрастиям англоязычных читателей, выдавая за совершенно новое знание легко узнаваемый материал — но данная ситуация диалектична, поскольку вкусы и пристрастия публики тем самым «соучаствуют» в нарративе Снайдера, оказывая непосредственное влияние на его создание.

Есть и еще одна причина, почему работы Снайдера представляют интерес для понимания доминирующих форм исторического воображения в современном (причем не только западном) обществе. Эта причина — в жанре, в котором написаны «Кровавые земли» и «Чернозем». Как известно, Хейден Уайт выделил четыре жанра исторического повествования: трагедию, комедию, сатиру и романтическое повествование (Уайт 2001, 18). Источниковой базой для этой классификации послужили работы видных историков XIX в.; гипотетическое включение в нее работ Снайдера (как и многих других работ в жанре популярной истории, например, трудов Н. В. Старикова и В. Р. Мединского), возможно, расширило бы схему до пяти элементов, включив в нее жанр конспирологической теории. Этот жанр подразумевает понимание истории как процесса, за которым стоит тщательное и рациональное планирование в верхах. Задачей историка является разоблачение этих замыслов: авторы, пишущие в этом жанре, вскрывают (а на самом деле, конечно, конструируют) причинно-следственную связь между важными историческими фигурами и социально-политическими изменениями.

В современной популярной культуре конспирологический жанр переживает бурный рост. В качестве примера можно привести рассказы о Шерлоке Холмсе. В авторском корпусе самый знаменитый антагонист Холмса, профессор Мориарти — «Наполеон преступного мира» — присутствует всего в одном рассказе из шестидесяти. При этом этот рассказ — «Последнее дело Холмса» — является наименее детективным из всех рассказов Артура Конана Дойла. В нем нет никакой загадки и знаменитого дедуктивного метода; Холмс сообщает имя преступника буквально на первых строчках, а сам рассказ выстроен как приключенческая история. Однако за последние десятилетия роль Мориарти в вымышленном мире Конана Дойля выросла до такой степени, что в последних экранизациях он превратился в альтер эго главного героя. Данная популярность Мориарти обусловлена тем, что он является литературным архетипом злодея, стоящего в центре некоего заговора, и тем самым апеллирует к вкусам современной массовой аудитории. Конан Дойль описывает его следующим образом:

«Это гений, философ, это человек, умеющий мыслить абстрактно. У него первоклассный ум. Он сидит неподвижно, словно паук в центре своей паутины, но у этой паутины тысячи нитей, и он улавливает вибрацию каждой из них. Сам он действует редко. Он только составляет план. Но его агенты многочисленны и великолепно организованы».

Работы Снайдера экстраполируют эту культурную логику (и сопутствующее им историческое воображение) на советскую и восточноевропейскую историю. Сталин у него изображается как Мориарти: как злой гений, способный просчитывать внешнеполитические ситуации на много ходов вперед и безжалостно добиваться поставленных целей. В этой логике история становится — не детективом, поскольку с «уликовой парадигмой» (Гинзбург 1994) методология Снайдера не имеет ничего общего — а откровением, призванным сорвать покров секретности со стратегических замыслов советских и нацистских лидеров. Когда Ричард Эванс в рецензии на «Кровавые земли» отмел истории о конкретных жертвах голода, репрессий и холокоста как «искусственную сентиментальность», не имеющую отношения к предмету исследования, он был не совсем прав (Evans 2010). Истории о страдании и гибели, которыми перемежается нарратив и в «Кровавых землях», и в «Черноземе», действительно ничего не дает с объяснительной точки зрения, однако их обильное включение в текст обеих книг является жанровой необходимостью. Конспирологическое откровение как жанр исторического письма требует не столько фактологических доказательств, сколько риторического убеждения, основанного на моральном подтексте. В конечном итоге, «Кровавые земли» и «Чернозем» воплощают в себе моралистическое понимание истории, в котором советская/российская история не может рассматриваться как самоценный исторический опыт, а может лишь служить политическим предупреждением.

Библиография

Гинзбург, Карло. 1994. Приметы: Уликовая парадигма и ее корни // Новое литературное обозрение. № 8. С. 27–61.

Одиннадцатая сессия Верховного Совета СССР. 24 апреля — 27 апреля 1945 г. Стенографический отчет. М.: Изд-во ВС СССР, 1945.

Якобсон, Роман. 1975. Лингвистика и поэтика // Структурализм: «за» и «против»: Сб. статей / Под ред. Е.Я. Басина и М.Я. Полякова. М.: Прогресс. С. 198–204.

Якобсон, Роман. 1990. Два аспекта языка и два типа афатических нарушений // Теория метафоры / Вступ. ст. и сост. Н. Д. Арутюновой; Общ. ред. Н. Д. Арутюновой и М. А. Журинской. М.: Прогресс, 1990. С. 110–132.

Adler, Philip J., and Randall Lee Pouwels. 2012. World Civilizations. Vol. 2: Since 1500. Boston: Wadsworth/Cengage Learning.

Bartov, Omar. 2016. “How Not to Write a History of the Holocaust.” Chronicle of Higher Education (March 6). Источник: http://chronicle.com/article/How-Not-to-Write-a-History-of/235564/

Bulliet, Richard W., et al. 2007. The Earth and Its Peoples: A Global History. New York, Boston: Houghton Mifflin Company.s

Evans, Richard. 2010. “Who remember the Poles?” London Review of Books (4 November): 21–22.

Kotkin, Stephen. 2013. “Stalin's Collectivization: Crime of the Century or Necessity?” Лекция в Гуверовском институте войны, революции и мира, аннотация к которой предлагает «поместить аудиторию в голову Сталина и тем самым переосмыслить процесс принятия решений Сталиным и формирование тоталитарной системы» («re-examine Stalin’s decision making and the formation of the totalitarian system by putting the audience inside Stalin’s head»). Источник: http://www.hoover.org/news/stephen-kotkins-talk-be-titled-stalins-collectivization-crime-century-or-necessity

Kotkin, Stephen. 2014. Stalin: Volume I: Paradoxes of Power, 1878–1928. New York: Penguin Press.

Kühne, Thomas. 2012. “Great Men and Large Numbers: Undertheorising a History of Mass Killing.” Contemporary European History 21 (2): 133–143.

Shimov, Yaroslav. 2015. “Historian Timothy Snyder: 'History Is Always Plural'.” Radio Free Europe/Radio Liberty. 20 June. http://www.rferl.org/content/russia-ukraine-interview-bloodlands-timothy-snyder-history/27082683.html

Snyder, Timothy. 2014. “Ukraine: The Antidote to Europe’s Fascists?” The New York Review of Books. 27 May. http://www.nybooks.com/daily/2014/05/27/ukraine-antidote-europes-fascists/

Опубликовано на сайте «Историческая Экспертиза»

ТРАГЕДИЯ И ФАРС В СВЕТЕ ОКТЯБРЯ-2

Владимир Бушин
04.07.2016


В эти июньские дни на фоне 22 числа столкнулись лоб в лоб Трагедия и Фарс. Казалось бы, за долгие годы нескончаемого потока несчастий, ужасов, позора, что обрушила путинская власть на нашу страну, на голову народа, чувство боли и стыда должны бы сгладиться что ли, притупиться. Но нет! У неё в запасе еще и такое…

Трагедия – это гибель на озере во время шторма 14 детей в Карелии. Фарс – вышибон нашей сборной команды по футболу из чемпионата Европы. Я не мог писать ни о том, ни о другом сразу, но вот уже прошло время и вроде бы сказать можно, даже надо. На первый взгляд, что общего – гибель ребенка и спортивная провал? А общее есть – причина. И то и другое – результат полной безответственности должностных лиц, решительного отсутствия профессиональных навыков и бешеной погони за выгодой. Помните трагедию в ночном клубе «Хромая лошадь», что 5 декабря 2009 года разыгралась в Перми? 152 смерти молодых, полных жизни мужчин и женщин. Там ради барыша ненасытные хозяева запустили в зал любителей ночных утех в два раза больше, чем позволяло помещение. И это оказалось главной причиной гибели людей, которые, как только вспыхнул огонь, все сразу бросились к выходу, который к тому же оказался только один. Не забыли катастрофу 10 июля 2011 года на Волге теплохода «Булгария»? Теплоход был стар и тоже перегружен. Погибло 122 человека, в том числе много детей. А в это время проходило мимо какое-то судно и никакой попытки помочь тонущим. И скрылся парус одинокий в тумане Волги голубом…

Такая же хищническая история и в детском лагере «Сямозеро». Продавали столько путевок, что когда дети приезжали, им не было места в палатках, и их сразу отправляли на несколько дней в поход на лодках по озеру. А кормили так, что одни дети просили родителей забрать их из лагеря, другие слали письма с просьбой прислать что-нибудь поесть. Ах, если бы кто-то из них догадался написать на конверте «Москва. Кремль. Дедушке Володе». И это оздоровительный лагерь!
А потом туда (или в Москве?) явился к спасшимся ребятам уполномоченный по правам детей Павел Астахов и спрашивает: «Ну, как поплавали, ребята?» О, как это жутко похоже на известный ответ в 2001 году одного государственного мужа на вопрос, что случилось с подлодкой «Курск»: «Она утонула». Близнецы-братья… А я, говорит Астахов, с психологами советовался. Да какой тут нужен психолог, чтобы не быть чурбаном! Своих детей нет, что ли? И он уже много лет уполномоченный по делам детей… Ему бы свиней пасти. В первый же день 50 тысяч граждан подписались под требованием отправить уполномоченного подальше от детей. Хорошо бы – на необитаемый остров к Робинзону Крузо подменить Пятницу..

А фарс на последнем месте. Проиграла три игры, одну в добавленное время на 92 минуте удалось свести вничью. Забила только два мяча, в свои ворота пропустила шесть. А уж матч с Уэльсом просто тихий ужас: 0:3! Уэльс — это же половина Рязанской области, а население той – полтора миллиона. И против полутора миллионов Виталий Мутко не нашел защиты среди 145 миллионов. Почему? Да потому, что в спорте он ничего не смыслит, как и тот человек, который ликвидировал министерство авиационной промышленности, но создал министерство спорта. Потому не могли помочь делу никакие тренеры – ни пенсионного возраста голландец Дик Адвокат на чемпионате Европы в 2012 году в Польше, ни итальянец Фабио Капелло на чемпионате мира в Бразилии в 2014-м, ни доморощенный молодой еврей Леонид Слуцкий сейчас в 2016-м… А попробовать русского тренера – как можно-с! Впрочем, дело совсем не в национальности, а в универсальной бездарности или развращенности власти на всех уровнях и во сферах, чему тут же и доказательства: расторгая договор с Фабио Капеллло, наш Муталий Вутко выложил ему на прощанье из нашего кармана 930 миллионов рублей. Да за такие деньги можно было десяток первоклассных стадионов отгрохать…

Михаил Задорнов на первой полосе ласково приютившей его патриотической газеты, желая сгладить беспримерное позорище, заявил: «Да и в советское время футбол был не ахти на каком уровне…». Слуга двух господ… Правда, говорит, было несколько ярких футболистов – и перечислил полдюжины. Но в его не ахти какого уровня юмористической памяти не задержались такие знаменитые имена, как Григорий Федотов, Всеволод Бобров, Никита Симонян, Владимир Понедельник, Олег Блохин, Слава Метревели, Хомич, Бесков, Пайчадзе…Эти футболисты были любимцами страны, и не жаль, что им давали вне очереди квартиры или машины. А эти? Бегающие по футбольному полю миллионеры. У них под трусами пояс долларов. Но наш народ никогда не испытывал нежных чувств к миллионерам – ни к стоящим во главе концернов и «газпромов», ни к бегающим по полю. Бешеными денежными инъекциями путинская власть, будучи сама развращенной до предела, развратила и спортсменов, сделала их, как и себя, презренной группой общества. И вот что россияне пишут о ней в интернете: «Ничего, кроме брезгливости, не рождает она в народе»… «Надо всю команду срочно расформировать»… «Трясуны, бегающие на своих ватных ногах»… «Да пусть проигрывают – это их личное дело. Нам-то что до них!»… «Мутко – лишь один из министров Путина. Но там все такие»… «А кто получил бы дивиденды в случае выигрыша? Только правящий конгломерат во главе с Путиным» (СР.25 июня).

Наблюдая их беготню по полю, только психи с размалеванными под власовский триколор рожами беснуются и орут благим матом «Россия!.. Россия!.. Вперед, Россия!»» Ведь нет сейчас более замусоленного и опошленного слова: «День России», «Почта России», «Сбербанк России»… А то чьи же они в России-то? Собянин и братья не соображают, что такие вывески уместны только за границей, а у нас несуразны. Но из них прет путинский патриотизм, и никто не удивится, если скоро появятся и такие вывески: «Парикмахерская России», «Баня России», «Вытрезвитель России»…

В не ахти какой памяти Задорнова не остались такие факты, как триумфальное английское турне московского «Динамо» в ноябре 1945 года. Играли с четырьмя лучшими командами страны, в том числе с «Челси», еще не купленной Абрамовичем (3:3). И каков итог? Две победы и две ничьи, общий счет 19:9! А уж этих уэльсцев-то, которые сейчас разнесли в пух и прах мутковско-путинскую компашку, тогда советская сборная уделала со счетом 10:1. И это через полгода после окончания войны, когда еще и голод-то не совсем утолили. Не помнит Задорнов и матч в 1955 году со сборной ФРГ, которая тогда была чемпионом мира. Первый тайм 1:1, потом 1:2, 2:2 и, наконец, — 3:2. Победа! Едва ли Задорнов помнит даже и знаменитый «матч смерти» — игру киевского «Динамо» в оккупированном Киеве против команды «Люфтваффе». 2:2, 3:2, 4:2, 5:2… Победа!

Сейчас во Франции позорней нас выступили только украинцы: проиграли все матчи, не забили ни одного мяча. Мы с великим трудом выцарапали одно очко, укры – ни единого. Вот вся и разница между нами – одно очко. «Аргументы недели» пишут: «Всё идет к тому, что через два года на чемпионате мира нас ждёт ещё большее разочарование. Многолетние лидеры сборной, и прежде не хватавшие звезд с неба, стареют. Придти им на смену некому. Российский футбол деградирует на глазах. К счастью, на ЧМ-18 Россия, как хозяйка чемпионата, попадает без отбора». Нет, это не к счастью, а совсем наоборот: сейчас есть хоть капельная отговорка, что не повезло на чужбине. А как будет выглядеть хозяйка чемпионата у себя дома с одним очком в зубах! Ведь на большее надежды нет.
А главное, этот наш позорный нынешний счет 2:6 без единой победы имеет отнюдь не только спортивный смысл. Как вылетели мы ныне из чемпионата, так под руководством этих кремлевских тренеров может вылететь и страна — туда, где ныне эти 14 подростков. И надежда только одна: в 2017 году в столетнюю годовщину состоится Октябрь-2. И вот тогда за полгода, работая по-стахановски, мы не только вновь воплотим в жизнь великий девиз «Всё лучшее – детям!», но создадим такую же команду, как та, что в ноябре победного 1945 года ездила на родину футбола и привезла оттуда счет 19:9.