June 23rd, 2016

Франшиза против экуменизма.

Доктринальная неопределенность – «среда обитания» РПЦ МП; ей опасен собор, вносящий хоть какую-то ясность

Всеправославный собор, которого многие так долго и так сильно ждали, а многие и боялись, судя по всему, летит под откос. То есть пройти-то он пройдет, но все его решения будут приняты с нарушением регламента, что сделает их, в лучшем случае, рекомендательными.

Реакция на это в информационном пространстве - что церковном, что нецерковном - оказалась вполне предсказуемой. Церковные либералы жалуются на то, что вот, мол, в православном мире в очередной раз возобладали не открытость и прогресс, а изоляционизм и консерватизм. Обычные либералы просто зубоскалят над тем, что собор срывается якобы из-за споров о рассадке во время заседаний и тому подобной ерунды. Что же до патриархийных консерваторов, то они с восторгом и надеждой взирают на мудрую многоходовочку Патриарха Кирилла (Гундяева), который не дает пожрать Православие фанарскому дракону. (Тот факт, что означенный Патриарх с означенным драконом состоят в евхаристическом общении, восторгов и надежд никак не умаляет и вообще мало кого интересует.)

В общем, все оценки, как обычно, свелись к двум позициям: как бы либеральной, экуменической, и как бы консервативной. Ключевым же словом, как и всегда в век постомодерна, является «как бы». Ибо Всеправославный собор и вправду срывается потому, что как коса на камень наскочили друг на друга две различных модели как бы церковной жизни.

Но вот только различаются эти модели отнюдь не по линии либерализм/консерватизм или экуменизм/святоотеческое Православие. Разлом здесь проходит в ином, с первого раза трудно угадываемом, месте.


Чего хочет Фанар?


Цели Константинопольского патриархата, впрочем, вполне соответствуют экуменическому или, если угодно, либеральному дискурсу. Намечены они были еще Мелетием (Метаксакисом) в начале 20-х гг. XX века, и с тех пор Фанар последовательно их реализовывал. По сути, речь идет даже не о масштабных реформах, а о полноценной Реформации, по итогам которой православное богословие должно радикально трансформироваться – главным образом, в экуменическом направлении. Кроме того, должно измениться и положение Константинополя, дабы он не только номинально, но и фактически стал первой кафедрой православного мира. Способ, каким этого можно было бы достичь, также был найден еще во времена Метаксакиса. В новых условиях, когда нет уже православной Империи, и нет даже Османской державы (в государственной системе которой константинопольский Патриарх был главой христианского милета), Фанар должен стать центром не имперского, но нового, глобального Православия. Национальные поместные Церкви следует ограничить лишь историческими их границами, в то время как все православные общины диаспоры – подчинить или переподчинить Константинополю. Ну и, кроме того, Фанар хотел бы иметь некоторые эксклюзивные права церковного арбитра, прежде всего – в вопросах, связанных с предоставлением автокефалии.

В результате, Константинополь должен стать центром нового, экуменического православия эпохи глобализма.

Несложно заметить, что стремления фанариотов в очень значительной мере «от мира сего» – они борются за власть и влияние, за финансовые пажити и т.п. Но нельзя также не заметить, что помимо этих, вполне материальных, интересов, у Фанара имеется и собственная идеологическая доктрина – экуменизм. И нет сомнений, что современные фанариоты являются ее искренними приверженцами.

Всеправославный собор для Константинополя – это сияющий град на горе, венец и награда всех трудов и конечная остановка того извилистого маршрута, по которому он с таким трудом продвигается без малого сто лет. Ибо только Собор такого уровня мог бы, во-первых, окончательно легитимировать все богословские новшества, а во-вторых, закрепить особые права и полномочия Фанара в мире Вселенского православия.

Разумеется, подобные позывы вызывают недовольство у весьма и весьма многих. Но более других сопротивляется планам фанариотов Чистый переулок.

«Теология» франшизы

О причинах политико-административного и экономического характера, заставляющих Московскую патриархию противодействовать возвышению Константинополя, едва ли стоит лишний раз говорить. Эта тема была разобрана уже не один раз (в том числе, и автором данной статьи), и здесь все более-менее очевидно. Но, помимо чисто земных интересов, есть и момент идеологический, доктринальный, который заставляет Чистый переулок саботировать проведение Всеправославного собора.

Не стоит думать, что МП делает это в силу некоего внутреннего консерватизма. По той простой причине, что ни Патриарх Кирилл (Гундяев), ни его окружение никакими консерваторами или, тем паче, фундаменталистами не являются. Нынешний предстоятель РПЦ МП в свое время возрастал под крылом митрополита Никодима (Ротова), который был отцом-основателем патриархийного экуменизма. И самые радикальные экуменические решения Синоды и Соборы РПЦ МП принимали именно под его влиянием (включая и действовавшее одно время официальное разрешение православным причащаться у католиков, и наоборот). Сам Кирилл, многие годы возглавлявший Отдел внешних церковных связей, также был штатным и, так сказать, самым главным экуменистом Московского патриархата. И уже став Патриархом, неоднократно высказывался в духе экуменической идеологии.

Стало быть, он ее приверженец?

Но тут всплывает другое. Наряду с высказываниями откровенно модернистского, экуменического толка у Патриарха Кирилла легко найти и заявления почти противоположные – такие, что бальзамом на сердце проливаются на душу любого патриархийного ревнителя. Причем модернизм-консерватизм в патриарших речах чередуются постоянно. Натурально, может быть так, что сегодня у нас экуменизм, а через неделю – фундаментализм. И наоборот.

Разумеется, можно сказать, что Патриарх Кирилл хитро маскируется. Собственно, именно это и говорят. Разного рода царебожники и «опричники» надеются, что он – «наш», а экуменические речи – это для маскировки. Экуменисты и неообновленцы хотят верить, что на самом деле Кирилл – экуменист, а его антизападная риторика и квази-фундаментализм – это такая хитрость. Чтобы враг не догадался. Или результат грубого давления Кремля, что вообще возвышает Кирилла на уровень «бескровного мученика» Сергия…

Однако логично будет предположить, что маскировка здесь – вообще все. Почему? Потому, что на такой вывод нас наталкивает самая структура Московской патриархии. Любой непредвзятый религиовед, который начнет изучать и классифицировать различные религиозные группы, имеющиеся в РПЦ МП, очень скоро обнаружит, что у них попросту нет единой богословской доктрины. Под одним и тем же омофором сосуществуют и радикальные экуменисты, этакие протестанты восточного обряда, и царебожники, и, например, некоторые единоверческие приходы, чьи прихожане не факт, что отдают себе отчет, что они вообще находятся в Московской патриархии. РПЦ МП сегодня не является, в строгом смысле этого слова, единой религиозной организацией. РПЦ МП – это структура-«зонтик», под которым действует целый ряд различных религиозных сообществ, по отношению друг к другу часто непримиримых.

В силу этого, Московская патриархия функционирует по принципу франшизы: она предоставляет уважаемый бренд и некоторые связи и технологии в обмен на финансовые отчисления и признание центрального руководства. И если знать историю формирования современной РПЦ МП, то приходится признать, что по-другому получиться могло очень едва ли.

Давая добро в 1943 г. на создание Русской Православной Церкви Московского патриархата, Сталин, разумеется, учитывал предшествующий опыт большевиков в сфере антицерковной политики. Первоначально советская власть пыталась опереться на обновленцев – радикальных церковных модернистов, по сути протестантов. Отчасти план удался: обновленческие структуры были гиперлояльны большевикам, и с удовольствием участвовали в гонениях на «тихоновцев». Но проблема была в том, что основная масса верующих за ними не пошла. Не в последнюю очередь, из-за их вызывающего, радикального разрыва с церковной традицией.

И потому в 1943 г. модель решено было подправить. По форме, РПЦ МП должна была быть не то что традиционной, но даже подчеркнуто архаичной. Это выразилось, в том числе, в названии и официальных наименованиях: например, Сергий (Страгородский) стал Патриархом Московским и всея Руси, в то время как свт. Тихон был Патриархом Всероссийским. Однако за «приверженностью догматам и канонам», за нарочитым консерватизмом должно было скрываться абсолютное послушание "безбожным" властям – в том числе, и в сфере вероучительной. Яркий пример тому – отношение к экуменическому движению, которое Московская патриархия осудила в 1948 г. и в котором стала активно участвовать (вступив в ВСЦ) с 1961 года.

Сочетание такой тотальной богословской гибкости с неизменностью традиционных форм объективно способствовало формированию религиозного сознания по типу франшизы: когда под одним, традиционным и «каноническим», брендом умещается все что угодно. К тому же, это позволяет сохранять в сфере своего влияния (пусть и формального) самых разных людей.

Отсюда – и специфический доктринально-богословский стиль РПЦ МП. Ее представители охотно подписывают самые странные богословские декларации и участвуют в экуменических предприятиях, но всегда как бы не до конца. Всегда дается некая оговорка, что вроде бы и за, а вроде и не вполне, и все это частное мнение, и так далее, и тому подобное… Эта зыбкость также является следствием структурирования РПЦ МП (в религиозно-доктринальном отношении) как франшизы. Если угодно, эта зыбкость – это и есть ее «богословская» доктрина.


Константинопольская прямота и московское лукавство


И для этой «теологии» Всеправославный собор губителен. Губителен тем, что он грозит, наконец-то, внести ясность в различные богословско-канонические вопросы. Что неизбежно заставит поместные Церкви «мирового православия» как-то определяться и что-то выбирать. И, в первую очередь, выбирать пришлось бы РПЦ МП. Ибо после решений, носящих обязательный статус, кого-то из-под зонтика-франшизы надо было бы выталкивать. А кто-то ушел бы и сам.

Что же является идеальным вариантом? То же, что и обычно. Нет, срывать Всеправославный собор не надо. Но надо сделать так, чтобы его решения были не обязательными. Или – не вполне обязательными. Чтобы зыбкость и неясность, на волнах коих устойчиво держится «теология» франшизы, сохранялись.

И, кажется, именно так и будет. Часть поместных Церквей не примет в работе Всеправославного собора участия, а потому, согласно собственному же регламенту, его решения утратят обязательную силу. А сам собор де-факто станет еще одним совещанием.

Так что все те, кто боялся, что экуменизм восторжествует, могут начинать успокаиваться. Он не пройдет. «Теология» франшизы его не пропустит.

Правда, уверенности в том, что оная франшиза является большим благом, чем экуменизм, от этого никак не прибавляется…

Димитрий Саввин,
для «Портала-Credo.Ru»


P.S. Соглашаясь с автором статьи в вопросе действий Константинопольского патриарха, я хотела бы заметить одну немаловажную вещь: отличие православия русского от католичества и даже восточного православия. Особенностью России стало то, что церковь всегда находила опору во власти, а не в народе. Приходская жизнь на Руси всегда ограничивалась только строительством храмов и неукоснительным исполнением канонов. Не имея себе в церкви союзника, русский народ уповал только на чистоту вероучения и силу молитвы, а отсюда такое рьяное неприятие всего сколько-нибудь нового в устоявшейся церковной традиции. Так было во времена патриарха Никона, так было в период революции, когда обновленцы получили возможность проповедовать, служить и привлекать верующих. Сталин, понимая эту особенность, вернул РПЦ ее традиционность не столько по причинам воздействия на иерархов, сколько по причинам вышеназванным: сопротивление народа всякому стремлению внести что-то новое в церковную практику. В настоящее время именно некоторые резкие шаги патриарха Кирилла на пути продвижения своих властно-политических амбиций вызывают в среде старых верующих очень большое сопротивление. Если РПЦ хочет сохраниться в целостности, она должна смириться с необходимостью сохранения в неприкосновенности всех церковных канонов и политики, выражающейся в борьбе за чистоту православия против апостасии. У МП РПЦ нет выхода. Это не лукавство патриархии, а реальные обстоятельства, по которым церковь должна оставаться в неприкосновенности по вопросам канонов и практики. Церковь может наживать богатства, священнослужители могут ездить на дорогих машинах, облачаться в злато-серебро. Это им простится. Русский народ великодушен. Но нарушение канонов не простится никому и никогда. Русский народ хочет молиться, а не жить активной приходской жизнью. А для молитвы должна быть приемственность и незыблемость всех церковных устоев от начала христианства.

Страна всеобщего благоденствия быдла

Опубликовано 17.06.2016 автором Юрий Мухин в разделе Общество и его культура
Тема заезженная, но почему-то задела.
Начну с напоминания того, что во времена СССР, в противовес пропаганде СССР, называвшей СССР «обществом социализма», пропаганда США называла США «обществом всеобщего благоденствия».
Это, во-первых.
Во-вторых, быдло – это скот. Слово, возможно, общее для всех славян, по крайней мере, в Польше оно до сих пор означает скот (bydło). Но, одновременно, слово быдло было прозвищем, которое паны (особенно польские) называли как бы простых, бедных людей, к которым паны и относились как к быдлу. Мы (и я, в том числе) не любим панов и, надо сказать, есть, за что их не любить, в том числе и за такое отношение к простым людям. Но давайте, всё же, допустим, что у части этих «простых» людей есть в характере и морали что-то, что давало основание панам видеть в этих людях существ с поведением скота. Что это?
Для многих это будет удивительным, но реальный скот ненавидит свободу. Это только разговоры, что звери в зверинце или в стойле очень несчастны, и поэтому они мечтают о свободе. Да ни в меньшей мере! Они счастливы не на свободе со всеми её страхами, а только за реальной решёткой или за задаваемыми кнутом пастуха правилами. За решёткой и кнутом у быдла главная радость – оно сыто и в безопасности. Да, скот ненавидит работу, но, поверьте, это никак не значит, что скот любит свободу и нуждается в ней.
Ограничивая свои потребности только удовлетворением животных инстинктов – в безопасности кушать, сношаться и лениться, – скот не развивает свой мозг, скот глуп и ему на свободе без решёток и правил страшно – освобожденный скот не может понять, правильно ли он поступает в трудные моменты своей свободной жизни? А не останется ли он голодным? А не скушают ли его хищники?
А когда есть решётка, когда есть кнут пастуха, охраняющие тебя и кормящие, то что ещё нужно скоту для счастья?
Свобода нужна творцу, которому любые правила мешают творить – создавать полезное новое, в том числе и новые правила, а скот не творит, ему свобода не нужна. И он её ненавидит!
Что касается человеческого скота – быдла, - то этот вид быдла очень много говорит о своей любви к свободе, но под этой свободой быдло понимает только свободу выбрать себе пастуха, который будет пасти это быдло на тучных пастбищах мягким кнутом.
Вот у нас сейчас много соотечественников за рубежом, часть вынуждена была уехать из бандитских и фашиствующих остатков СССР, но ведь основная массовка рванула на «тучные иностранные пастбища к хорошему пастуху». Выехала за «длинной колбасой», и такие выехавшие не скрывали и не скрывают радости от нового кнута.
Так вот, недавно на развлекательных ресурсах Интернета спонтанно возникла дискуссия о жизни в США. Кто-то высказался о жизни в США без восторга, приведя соответствующие примеры, кто-то грудью стал на защиту тамошних порядков, и один за другим начали появляться рассказы об американской жизни.
Вот и я для затравки собственно того обсуждения, что хочу, дам мнение неизвестного мне человека из Интернета, по его словам долго прожившего в США:
«Уже несколько дней подряд читаю Лёшины байки про Штаты. Не могу не вставить свои «пять копеек». Я конечно не такой эксперт, как Лёша. Могу похвастаться только 20 годами жизни в половине из 50 штатов. Итак, вводный курс, или Америка для «чайников».
Так вот, во-первых, Америка - это страна закона. Здесь нет свободы, как таковой. Вся свобода гражданина - это свобода действовать в рамках закона, который свято соблюдается. Свобода в Штатах - это не анархия. Например, за распитие алкоголя или курение в публичном месте - штраф. За ловлю рыбы или охоту без лицензии от штата - огромный штраф. За костры или пикник в неположенном месте - штраф. За езду в нетрезвом виде или опасное вождение - тюрьма. Причем обмануть закон у вас не получится. Полицейские, дорожный патруль, лесные рэйнджеры будут везде и всегда. С вами вежливо поздороваются, спросят, как проходит ваш день, а потом попросят права или лицензию. Как результат такой системы - нет загаженных лесов, безнаказанных хамов на Гленденвагенах, и детских площадок с сигаретными бычками и пустыми пивными банками. Система закона работает во всём Американском обществе. Законов массы, от федеральных до законов домашнего комитета. Иногда они противоречат друг другу, иногда они глупы, но суть всё та же. Их надо соблюдать, а иначе тебя задолбают повестками в суд и штрафами. При всем при этом, в Америке не проблема курить и пить, ловить рыбу или охотиться, идти на пикник и жечь костры. Просто необходимо соблюдать все положенные правила. Полицейские здесь не «зверствуют». Меня лично отпускали с серьёзными нарушениями за превышение скорости и разговоры по мобильному за рулём, только погрозив пальцем. Если вы не согласны со штрафом, всегда есть опция оспорить его в честном суде. Когда мне приходилось идти в суд, в большинстве случаев судья был на моей стороне. Главное не борзеть, не качать права, а быть предельно вежливым ко всем представителям закона. К таким людям они обычно благосклонны и ограничиваются устным выговором на первый раз. Нравится вам такая система, или нет - решать вам. Мне нравится. Кстати, отсюда, скорее всего и стигма, что дескать Американцы тупые. Они не тупые. Просто с детства их приучили следовать правилам и держаться определённых рамок во всём. Они зачастую не представляют, что будет, если сделать по-другому. У них это вызывает «лёгкий зависон» в мозгу, как с огурцом из МакДоналдса у Задорного.
Во-вторых, Америка - это страна судебного прецедента. Отсюда и пластиковые стаканы в барах и на концертах, и камеры хранения с ручным досмотром, и надписи на стаканчиках «Осторожно горячий кофе», и т.д. Можно продолжать до бесконечности. Я думаю все понимают, зачем это нужно. Была драка в баре и кому-то пробили голову стеклянной кружкой, в камерах хранения оставляли оружие и наркотики, а бабушка облилась кипящим кофе и получила ожоги второй степени. Все эти случаи дошли до судов (от федеральных до муниципальных) и были приняты соответствующие законы, предотвращающие подобные случаи в будущем. Пострадавшим вынесли соответствующие компенсации, а виновных наказали. Законы здесь соблюдают (смотри первый параграф). Так работает Американская система. Именно поэтому врачи здесь лечат хорошо, людей не давят на переходах, а плохой продукт можно вернуть иногда с доплатой (кредитом в магазине). Это относится и к вездесущим заборам с предупреждающими табличками в общественных местах, невозможности подойти близко к опасным объектам, или свободно залезть на высотное здание. Вас десять раз предупредят в магазине, что пол мокрый, а кофе горячий. Все боятся судебных разбирательств и проблем с законом. Вот эти два правила пожалуй надо знать при приезде в эту страну.
Отдельно хочу затронуть сервис и право частной собственности. В сервисе «косяков» масса, на каждом шагу и на каждом углу. От неправильно принесённых заказов на еду, до неправильно оформленных иммиграционных документов. У клиента всегда есть возможность оспорить или вернуть заказ, или банально не дать чаевые. Кстати, везде, где обслуживающий персонал работает за чаевые, сервис значительно лучше. В целом, Американский сервис лучше, чем в Европе, Израиле и России. Это я знаю точно на собственном опыте.
Право частной собственности - это святая святых, на котором зиждется вся Америка. Отсюда и вторая статья конституции США об огнестрельном оружии. Оно нужно для защиты частной собственности гражданина. Здесь никто и никогда не отожмёт ваш семейный бизнес или вашу землю. Это могут сделать только через суд. Поэтому здесь много закрытых земельных участков и маленьких озёр, куда нет доступа. Об этом так же сообщат таблички на заборах и шлагбаумах.
Что касается всего остального, то Америка - это обычная и не обычная страна. Здесь есть всё: богатейшие районы и трущобы, небоскрёбы и одноэтажная Америка, мегаполисы и самая красивая природа в мире, пустые поезда и самые забитые и не комфортабельные аэропорты в мире, разбитые переулки в городах и бескрайние дороги с прекрасным покрытием, люди со всего мира (кстати, очень много красивых женщин вопреки тому, что думают в России). Американцы в основном добродушные и отзывчивые люди. Нет ненависти и быдла, а когда узнают, что ты из России, то в большинстве случаев испытывают неподдельный интерес к России, Русским и Русской культуре.
Возможно, рассказы Некто авторов и по душе большинству Россиян сегодня, но так я вижу Америку после 20 лет здесь.
Самое главное, что Америку открывает и делает каждый сам для себя. Ты можешь выбрать небоскрёбы или одноэтажки, работать или учиться. Здесь можно добиться всего. Можно честно работать и нормально жить, есть чувство защищённости, и если что, то полиция и закон всегда будут на твоей стороне, а возможности в принципе безграничны.
Всем хорошего дня и открыть свою Америку!»
Если вы вдумаетесь в то, что вы прочли у автора этого рассказа, и попробуете дать этому рассказу название, то наиболее точное название будет «гимн». Но это не гимн государству США, не гимн их «демократии», а гимн решётке и кнуту – это радость от того, что идиотские законы в США твою, быдла, свободу ограничивают так, как нигде в мире. Ведь автор даже не задумывается над тем, к примеру, сколько толку тебе от легенды, что в американских лесах нет мусора (на самом деле и там полно), если ты не имеешь права в этот лес войти? А автор вот радуется чистоте недоступного ему леса!
А как вам нравится его кредо: «Главное не борзеть, не качать права, а быть предельно вежливым ко всем представителям закона»? Это кредо свободного человека или покорного быдла? Как на ваш взгляд?
Я во вступлении написал, что оказавшийся на свободе скот не может понять, правильно ли он поступает? А автор пишет: «Кстати, отсюда, скорее всего и стигма, что дескать Американцы тупые. Они не тупые. Просто с детства их приучили следовать правилам и держаться определённых рамок во всём. Они зачастую не представляют, что будет, если сделать по-другому. У них это вызывает «лёгкий зависон» в мозгу, как с огурцом из МакДоналдса у Задорного». Не знаю, что там с огурцом, но сегодня, думаю, мало, кто понимает, что значит русская поговорка «как баран на новые ворота». А реальные бараны могут годами заводить отару с пастбища на овчарню, но если поменять ворота, то баран в родную овчарню не зайдёт – вопрос о том, его это овчарня или не его, становится для барана неразрешимой задачей. У барана, как и у американца, возникает «зависон». А разве нас, советских людей, не учили с детства правилам? Да только этих правил было на порядки меньше чем в USA и её Рашке.
И что интересно, неужели автор действительно не видит, что вся эта восхищающая его «незыблемость закона» в США - это блеф, и исполняет эти законы только быдло. А ушлые используют эти законы для наживы.
Начну несколько со стороны. Я много летал и в СССР, но у нас, как только шасси самолёта касалось полосы, все пассажиры отстёгивали ремни и вставали, разминая затёкшие ноги, доставали с полок багаж, одевались, а самолёт в это время по рулёжным дорожкам катился к аэропорту. Это было нормально. И вот в первые полёты западными авиалиниями (где-то 89 – начало 90-х) я просто недоумевал, что, чёрт возьми, происходит? Вот самолёт сел, пассажиры, какого-то чёрта хлопают в ладоши (что для СССР было вообще дико)… и продолжают сидеть. Я встаю, чтобы достать вещи, а ко мне кидаются стюардессы, насильно усаживают и снова пристёгивают. Зачем, чёрт возьми, им это надо?
Потом, в 90-х работал с двумя русскими евреями из Америки (в свое время ещё подростками родители вывезли их в США, а на тот момент они вертели бизнес в Германии). И когда я возмутился этой глупости сидеть до самой остановки самолёта, то они засмеялись и хором заговорили, что Европа это ещё пустяки, а вот в США!! И рассказали мне, потешаясь над ситуацией.
«Это страна в которой каждый пытается обмануть другого с помощью законов. Всяк норовит упасть, что-то себе повредить, чтобы потом по суду содрать с кого-то за эту травму деньги. Удар твоему автомобилю в зад другим автомобилем, называется «золотой удар». Все всё знают, что нужно делать. Ты делаешь вид, что потерял сознание, полицейский с пониманием вызывает «скорую», в «скорой» с пониманием тебе оформляют сотрясение мозга, прибегают «лоеры» (адвокаты) и организуют тебе получение тысяч 200 долларов компенсации за это мифическое сотрясение мозга. Потом, чрез пару месяцев твоя жена идёт в суд и говорит, что до аварии ты был весёлый, а сейчас грустный и стал импотентом. И тогда и жена получает ещё тысяч 100. Всё оплачивает страховая компания, а она в свою очередь всё сдирает с тех, кого страхует. И так везде. Спускался с лестницы и подвернул ногу – хозяина здания могут засудить. Поэтому стюардессы к тебе и бросаются – а вдруг ты сейчас ляпнешься об пол, а потом подашь на авиакомпанию в суд, и авиакомпании придётся за твою травму отдать миллионы?».
И это ведь не байки. Потом в книге Ли Якокки «Куда подевались все лидеры?» прочёл о США: «Наши суды завалены работой выше крыши и в этом нет ничего удивительного, потому что многие люди обращаются в суд не в поисках справедливости, а для перераспределения богатства». А ведь дают им эту возможность перераспределять богатство законы быдла для быдла, о которых так восхищённо рассказывает автор.
«Причем обмануть закон у вас не получится, - уверяет нас автор. Иди ты! Неужели??
Конечно, в США судей избирают, и судьи не похожи на ту мразь, которая в России. Но…
Мой бывший шеф, обосновавшийся во Флориде, рассказывал. «Я примерно раз в год попадаюсь на превышении скорости, с полицейским договориться невозможно – они боятся провокаций и увольнения, а зарабатывают неплохо. Штраф в несколько сот долларов сам по себе можно пережить, но тебя заносят в компьютер и страховка машины резко возрастает. Однако каждый раз, как только меня оштрафуют, на следующий день утром вынимаю из почтового ящика корреспонденцию, а там уже 3-4 предложения от адвокатов отсудить этот штраф. Стоит это сумму штрафа, то есть, адвокат забирает этот штраф себе, а тебе остаётся чистая от штрафов история. Как адвокат это делает? Он подает в суд иск. Судья вызывает полицейского, и если тот придёт и под присягой покажет, что было превышение скорости, то всё – судья наложит штраф. Но полицейский в суд не является. Судья его ещё раз вызывает, а тот ещё раз не является. И суд отменяет штраф. И все довольны, и все понимают, что адвокат как-то поделился и с судьёй, и с полицейским».
Так в чём свобода? В бизнесе? Вот автор уверяет: «Здесь можно добиться всего». Наверное, не буду спорить. Но вот только что по «Дискавери» смотрел типа документальный фильм о мелких аукционах, и в сюжете только купивший маленький магазин торговец вынес маленький прилавок с товаром на тротуар перед дверью. Полиция тут же его оштрафовала и загнала в помещение. Свобода бизнеса, блин, свобода полная!
Автор хвалит Америку: «Ты можешь выбрать небоскрёбы или одноэтажки, работать или учиться». Надо же! А в других странах это «выбрать» нельзя? Другое дело, что есть ли у тебя возможности это иметь, а выбрать кто тебе помешает?
Я много поездил по миру и могу привести кучу примеров пресловутой «свободы» Запада - чего стоит, к примеру, тот факт, что в Европе осуждено и посажено в тюрьмы уже более 50 историков, заметьте, даже не политиков, а историков, и всего лишь за попытку исторических исследований. Но я не буду отходить от примитивной стороны нашей жизни – от быта.
Наши приятели-немцы Андрей и Тамара выехали на постоянное место жительства «на историческую родину» – в свободную и цивилизованную Германию. Андрей – инженер-электрик, по менталитету – советский трудяга, поэтому у него и у таких, как он, возникла обычная для СССР мысль построить дом, как немцы строили дома в Казахстане, – пяток лет попашешь, зато потом будешь жить в своём доме, а не как эти ленивые немецкие немцы, всю жизнь арендующие жилплощадь. Внешне препятствий нет: в ФРГ и участок можно недорого купить, и ссуду взять на приемлемых условиях. Вот только самому построить нельзя – свобода! Нет, никто не запрещает – строй, но начнёшь строить сам, и никаких денег не хватит. Вот, скажем, Андрей может купить кабель, приборы и установить в доме электропроводку (он же инженер-электрик), и по затратам это будет раз в 5 дешевле, чем заплатить фирме за её установку. Но электропроводку надо будет подключить к общей сети, а для этого нужно, чтобы её приняла некая контрольная организация. Так вот, если ты установил проводку сам, то этой контрольной организации за право подключения дома заплатишь больше, чем фирме, устанавливающей проводки. И так на всех этапах строительства. Тебе деньгами не дают построить самому. Но тут хотя бы явных запретов нет.
Но вот в Германии Андрей и Тамара разошлись, она снимает крохотный летний домик с участком в три сотки, на котором, благодаря климату, живет почти весь год, выращивая по привычке для детей огурцы, помидоры и т.д. Я ей советую: заведи 3-4 курицы, помимо яиц, которых тебе за глаза хватит, они будут съедать остатки со стола и с участка, кроме этого, будут давать немного, но очень сильных удобрений. Тамара только вздохнула – нельзя. Никакой живности на участке держать нельзя! Такая у них свобода.
Мой отец в 1948 году сам построил дом (в СССР это поощрялось) на участке в 4 сотки, но почти до конца 70-х был и сосед, так что фактический участок был в пределах 2,5 соток. Мы всегда держали курей, иногда уток или кроликов. Я одно время держал голубей. У нас всегда были собака и кошка. И если бы кто-то сказал нам «нельзя», мы бы, советские люди, его даже не поняли, поскольку не обязаны были понимать придурка, в такой степени покушающегося на нашу свободу.
Сейчас я живу в Москве в обычном 14-этажном доме, и у соседей по подъезду полно собак – от огромной овчарки до пикинесса с ладошку. А вы присмотритесь хотя бы к американским фильмам – в США держать собак и кошек в квартирах большинства многоквартирных домов запрещено! Да что квартиры. Мой помянутый бывший шеф, всегда державший в ССР собаку, живёт во Флориде в своём доме на огромном, по нашим меркам, участке земли в половину акра, т.е. в 20 соток. Спрашиваю, какой породы собачку держит? Отвечает – нельзя! Кто бы нам в СССР на 20 сотках запретил держать хоть стадо коров? Шеф в Ермаке каждый вечер час плавал в заводском бассейне, а сейчас он живёт прямо на берегу океана, спрашиваю, как часто он в нём купается? Отвечает – нельзя, хочешь купаться – заплати и купайся в специально построенном на берегу бассейне.
Мне опять скажут: зато в США свобода слова и свобода передвижений. Но если у них свобода передвижений, то почему же они не уедут из этой паршивой страны, а если у них свобода слова, то почему же они не используют её, чтобы изменить свои собачьи порядки? Потому, - ответят мне, - что им такие порядки нравятся!
Всё правильно: если человек по своей натуре быдло, то его именно такие порядки и устроят.
Он быдло, и ему нужны запреты, он их меряет на себя и убеждается в их правильности. Если его пустить в лес, то он там нагадит, поэтому, к примеру, став депутатом, это быдло так легко всё запрещает, что знает, что его, парламентское быдло, только кнутом и можно держать в человеческих рамках. Скажут этому быдлу, что курить вредно, и быдло не будет вникать, что и к чему, быдло тут же запретит курить потому, что оно, быдло, от мало-мальски сложных вопросов «зависает».
Отсюда и такая радость интернетовского автора и американцев от законов в США. Автор, как видите, уверяет, что в США: «Нет ненависти и быдла». Это что - такое количество ограничивающих свободу законов не указывает на ненависть? Это что - отсутствие возмущения таким количеством ограничивающих законов, не указывает на быдло?
Есть старый анекдот. Маленький мальчик поздно вечером подкрался к спальне родителей и заглянул в замочную скважину. После чего развёл руками и удручённо сказал:
- И эти люди запрещают мне ковыряться в носу?!
Так и мне остаётся сказать:
- И это быдло учит нас, бывших советских людей, как выглядит государство свободных людей?
задумался

Гудок "Титаника". О ХХ Международном экономическом форуме в Санкт-Петербурге


Ключевой задачей Петербургского международного экономического форума для Запада и его российской либеральной обслуги, насколько можно судить, стало формирование у президента Путина заведомо ложных представлений о внешнем и внутреннем положении России, расслабляющих его и лишающих его способности защищать наши национальные интересы. Во внутренней политике президенту России, как и всему российскому обществу, навязывают веру в безальтернативность либеральной социально-экономической политики образца первой половины 90-х годов, разрушающей нашу страну в интересах глобальных монополий и обеспечивающей гарантированный срыв в Смуту после президентских выборов 2018 года. Если к тому времени Путин заменит Медведева на Кудрина, тот станет президентом, победив Касьянова в их сегодняшней конкуренции за право представлять интересы Запада на руинах России.
Подробнее...

БРЕД И ЛОЖЬ. ВО ЧТО ПРЕВРАТИЛИСЬ «ОФИЦИАЛЬНЫЕ» ОБЩЕСТВЕННЫЕ НАУКИ В РОССИИ

Всеволод Моисеев
Улан-Удэ

публикатор Всеволод Моисеев [donseva] Темы: владислав иноземцев , общественные науки , россия
Сегодня все чаще можно увидеть, как в России мэтрами общественного мнения становятся ученые, которые, быть может, и не являются невежественными в прямом смысле этого слова, но тем не менее демонстративно отказываются принимать во внимание не только накопленные ранее знания и созданные концепции, но и – чем дальше, тем больше – очевидные факты.

Сегодня все чаще можно увидеть, как в России мэтрами общественного мнения становятся ученые, которые, быть может, и не являются невежественными в прямом смысле этого слова, но тем не менее демонстративно отказываются принимать во внимание не только накопленные ранее знания и созданные концепции, но и – чем дальше, тем больше – очевидные факты. Со всех сторон на думающих россиян обрушиваются потоки не столько дезинформации (сейчас речь не о работе прокремлевских журналистов), сколько псевдонаучных измышлений, на которых затем основываются государственные стратегии и программы. При этом многие считают, что такое положение дел не более чем временное отступление от нормы и стоит лишь немного ослабить «руководящую роль партии», ситуация исправится. Я более пессимистичен и хотел бы пояснить почему.

В российской политической и социальной науке давно нарастает кризис, который сейчас приблизился к высшей точке. Предпосылкой для него было наше советское прошлое, на протяжении которого обществоведы согласовывали каждый свой шаг с «единственно правильной» марксистской теорией. Я, изучавший политическую экономию на «идеологическом» экономическом факультете МГУ, и сейчас убежден в том, что марксизм был – по состоянию на вторую половину XIX века – самой адекватной теорией истории и выдающейся по своему прогностическому потенциалу концепцией. В то же время к концу ХХ столетия он не мог объяснить большинство происходивших в мире процессов, не говоря о том, что его примитивная имплементация не могла обеспечить хозяйственных успехов в Советском Союзе. В результате почти все творческие марксисты начиная с 1960–1970–х годов ушли в относительно безопасные исследования в сфере методологии, которая позволяла заниматься интеллектуальными упражнениями в лоне официально признанной теории, избегая при этом «политически некорректных» выводов. На мой взгляд, именно с «методологического уклона», представленного самым широким спектром исследователей позднесоветского периода – от Георгия Щедровицкового до Александра Бузгалина и Андрея Колганова, – началась абсолютизация «чистого» (а я бы сказал – бесполезного) знания в ущерб основанной на анализе и трактовке реальных фактов и трендов социальной науке.

Затем пришли 1990–е годы. Сторонники марксизма в своем большинстве поспешили откреститься от «единственно верного» учения и переквалифицироваться из политэкономов в макроэкономисты, из историков партии – в социологов, а из исследователей научного коммунизма – в специалистов по политической науке. На этом фоне обнаружились две проблемы.

С одной стороны, практически никто не попытался соединить некие рациональные элементы советской общественной науки с теми западными теориями, которые могли бы выступить к ним естественным дополнением. Например, несколько модернизированный марксизм был вполне сопрягаем с теориями постиндустриального и информационного общества, но мы сразу рванулись в предельный либерализм, сами породив то нигилистическое отношение к собственным прежним идеям, под флагом пересмотра которого сейчас происходит интеллектуальный откат.

С другой стороны, на фоне всеобщего разочарования «материалистическим» пониманием истории и общественных процессов резко возросла популярность псевдотеорий, проповедовавшихся Львом Гумилевым и Александром Дугиным, Анатолием Фоменко и Глебом Носовским, не говоря о десятках других «исследователей», которые внедрили в практику российской интеллектуальной жизни предельно циничную избирательную работу с фактами, используя некоторые – в большинстве случаев вырванные из контекста – данные и вкрапляя их в тексты, преследовавшие прежде всего задачи не исследования реалий, а рекламы самих себя как ученых, причем популярных и способных быть коммерчески (не важно, у публики или у власти) успешными.

В этот же период сложилась современная система организации обществоведческих исследований, когда ежедневная пресса, радио и телевидение стали полем дискуссий для тех, кто либо никогда не работал в серьезных научных организациях, либо предпочел от них по каким–то причинам отколоться. Отчасти серьезные исследования в социологии и политической теории продолжались, но они велись в условиях постоянного финансового голода и представлялись в книгах и научных журналах, с которыми знакомились лишь единицы. На слуху же оказывались люди, выступавшие чаще всего со звучными, но упрощавшими реальность (и потому хорошо воспринимавшимися читателями) концепциями, которые нигде и никогда не проходили апробацию в серьезных научных дискуссиях. На рубеже 2000–х эти тенденции еще более окрепли, так как на 1998–2000 годы пришелся наибольший отток за рубеж серьезных исследователей–социологов, разочаровавшихся в российской реальности.

Двухтысячные годы принесли новые веяния. Их первая половина была отмечена ориентацией на западные дискурсы, но, я бы так сказал, довольно специфической. С одной стороны, оживился диалог с внешним миром, в Россию зачастили известные иностранные ученые, пошла волна переводов современных обществоведческих исследований, однако все это происходило в условиях, когда в России политический класс дал установку на «особость», и поэтому характерной чертой данного периода стал очень специфический симбиоз западных концептов с российскими уточнениями. Самые легко приходящие на память примеры – идеи «суверенной демократии» Владислава Суркова или «реального суверенитета» Андрея Кокошина, по форме схожие с продуктами западного дискурса, но по сути полностью извращавшие идеи как демократии, так и суверенитета. Уловив такой тренд, многие политологи, долгое время участвовавшие во вполне адекватных дискуссиях со своими западными коллегами, – от Сергея Маркова и Вероники Крашенинниковой до Алексея Пушкова и Сергея Караганова, – наперебой начали подчеркивать различия между Россией и остальным миром, не забывая при этом в соответствии с объемом распределяемых грантов апологетизировать российскую внутреннюю и внешнюю политику.

Однако вторая половина 2000–х и последующие годы вывели эту «науку» на новый уровень, по сути замкнув круг, на который мы встали еще в советские времена. Андраник Мигранян и Наталья Нарочницкая в политических исследованиях, Михаил Делягин и Михаил Хазин в экономических и десятки таких же товарищей в остальных областях обществоведения стали строить теории и излагать гипотезы, вообще не основываясь на фактах (часть их перлов мы уже разбирали). В эти годы тот же Кокошин (между прочим, академик РАН) обосновывал наличие у Соединенных Штатов устремлений ослабить Россию в военно–политическом отношении… данными социологических опросов россиян, которые в своем большинстве именно так и считали; Владимир Якунин (замечу, заведующий кафедрой государственной политики факультета политологии МГУ) доказывал правильность стратегии развития транспортной системы России не современной статистикой перевозок в разных странах и регионах, а цитатами отечественных государственных деятелей конца XIX – начала ХХ века, и т.д. «Методология» конца советского периода сменилась у нас новыми «общими теориями»: неокономикой и ей подобными.

В итоге сегодня Россия постепенно, но неуклонно погружается в безумие, что особенно заметно по мере того, как обстановка вокруг России – усилиями ее собственных лидеров прежде всего – становится все больше похожей на ту, которая имела место в позднюю советскую эпоху, откуда вышло много нынешних интеллектуалов, сегодня воспитывающих научные школы. Если я не ошибаюсь, то начиная с середины 2000–х годов не было практически ни одной сессии Валдайского клуба, в названии которой не фигурировал бы сюжет холодной войны. Наконец, холодная война вернулась в реальную политику – и теперь те же авторы, которые так хотели вновь погрузиться в незабытые ими «теоретические глубины», с упоением пишут о «Новых правилах для игры без правил». Параллельно «экономисты» рассказывают о скором банкротстве Соединенных Штатов, философы рассуждают о столь же неминуемом распаде их на отдельные государства (см.: Панарин, Игорь. Крах доллара и распад США. – М.: Горячая линия, 2009; Панарин, Игорь. Русский Крым и развал США. – М.: Горячая линия, 2015, и др.), но все они испытывают непреодолимое пренебрежение к фактам и подтверждаемым статистикой трендам.

Думаю, что этот курс, осознанно принятый сегодня за официальный, уже в не слишком отдаленном будущем принесет нашей стране серьезные проблемы. Никакие рассказы о якобы бедственном положении или упадке всего остального мира не делают Россию сильнее – особенно если они насквозь лживы. Никакие апелляции к государственным деятелям прошлого не сделают паровозы и кремниевые ружья конкурентами морским перевозкам или современным беспилотникам. Никакие рассказы о том, что СПИД изобрели на Западе и бороться с ним нужно разве что воздержанием и молитвами, не остановят в стране набирающую темп эпидемию. Никакие выдуманные «правила» для «игр без правил» не отменят ни норм международного права, ни военно–политического доминирования США в современном мире. Никакие рассуждения об «оси Север – Юг» как главном стержне развития России или о повороте на Восток как очередной панацее не сделают нас «старшими партнерами» ни Индии, ни Китая.

В 1990–е годы мы все вляпались с совершенно примитивными представлениями о мире, которые были порождены нашей информационной изолированностью от него. Позитивные иллюзии, которые тогда питали наши интеллектуалы, да и большая часть российского населения, относительно противостоявшего нам в холодной войне Запада, вскоре разрушились – и разрушили надежды на обретение Россией новой нормальности. Однако ситуация того времени была не столь катастрофична, как сегодняшняя: во–первых, потому, что, какими бы ни были советские обществоведческие теории, их – с трудом, разумеется, – можно было интегрировать с западными, а стремление учиться было тогда большим и искренним. Сегодня положение дел иное: в стране нет концептуального осмысления мира, а есть нагромождения бреда и лжи, выдаваемые за концепции и теории. Эти бред и ложь невозможно сопрячь ни с какими рациональными научными построениями – и потому сегодня за пределами России практически не выходят книги отечественных обществоведов, хотя даже в советское время они появлялись довольно регулярно.

При этом мы живем в условиях полной информационной открытости, но по собственному желанию отказываемся от попыток понять, куда и как идет современная общественная наука, не говоря уже о том, чтобы вступить в диалог с ее передовыми представителями; а если такой диалог и заказывают провести, хорошо известно, как он кончается, – достаточно вспомнить, например, соавторскую книгу российских и американских специалистов по демократии, большая часть иностранных текстов в которой была попросту сфальсифицирована. И сложно отказаться от предположения о том, что новое «столкновение с реальностью», когда оно произойдет, окажется для российских интеллектуалов и для российского народа куда более болезненным, чем для советских людей и советских интеллигентов.

КАК ПОЗНЕР И ЭРНСТ УНИЧТОЖАЛИ КАПИЦУ

публикатор Михаил Хазин [khazin]


Закрытие программы «Очевидное – невероятное» - Как Познер и Эрнст уничтожали Капицу

«…Первый канал требовал, чтобы я, во-первых, громил советскую науку и, во-вторых, не возражал против всякой лженауки. Я отказался категорически. Тогда меня выгнали оттуда.

- Просто так поставили вопрос ребром?

- Именно так. Циничными они были.

- Молодёжь, которая пришла на телевидение?

- Да, новое руководство. Какие у них были политические установки, можно видеть по результатам их деятельности. Это интеллектуальный разгром России. Иначе я характеризовать их деятельность не могу.

- Ну да, ведь ваша передача не была политизирована.

- Я не служил ни тогда, ни сегодня никому, кроме интересов дела. Я же был беспартийным ко всему. Хотя это была высшая номенклатура нашей пропаганды и утверждалась на самом высоком уровне. […]

- Кто был генератором идей, как зарождались новые передачи?

- Генератором идей... оно само получается. Я никогда не знал отказа от своих учёных коллег- все были готовы помочь. Всегда было ощущение того, что надо рассказывать. Главная задача - найти нужного человека. Был бы человек хороший - будет хорошая передача. […]

- Повлияла ли на вашу профессиональную судьбу работа над «Очевидным- невероятным»?

- Когда я начинал эти передачи в 1973 году, один очень приятный академик - Лев Арцимович- сказал мне: «Знаешь, Сергей, если ты займёшься этим делом, то положишь крест на академической карьере. Что бы ты ни сделал, этого тебе не простят». Так оно и оказалось. […]

- У телевизионщиков должна быть ответственность перед обществом?

- Тему ответственности я считаю очень существенной, одной из главных. Свобода должна ограничиваться ответственностью. Но наша интеллигенция этого не понимает, это её погубит. Да и вообще тема ответственности является одной из ключевых в современном мире.

- У вас необычная для нашего телевидения речь, так говорили в конце XIX века.

- Мне говорили как раз знатоки тонкие, что мой русский и английский несовершенны, они друг другу мешают.

- Вы на фоне остальных наверняка выделялись. Телевизионных начальников это, наверное, раздражало... - Наверное, выделялся. Но как-то это принималось. Главное, что это принималось. Были иногда мелкие поправки к произношению каких-то слов и т.п. Вообще речь моя идёт от предков: отец был очень крупный ученый мирового класса, мать тоже была очень образованной женщиной, дед - Алексей Николаевич Крылов, известный математик и кораблестроитель.

- Как вы относитесь к английскому научпопу? Би-би-си ведь очень много делает фильмов...

- Я считаю, что это положительная вещь, очень положительная. Прежде всего - это доходно. И политически, как говорится, они очень корректно это делают.

- А с точки зрения научного качества?

- Фильмы Би-би-си неглубокие - они довольно поверхностные и упрощают дело.


- Ваши передачи были глубже?

- Би-би-си редко использует в передачах крупных учёных. А в наших передачах, я думаю, в целом были более крупные люди. И они больше говорили именно по существу проблем науки и общества.

- У Вас в основном дискуссия, а у них визуальность?

- Да, у нас дискуссия, а у них визуальность и просветительская деятельность. Это тоже очень важно и нужно, но несколько другие методы, другой адрес и другие персонажи.

- А канал «Discovery» Вы смотрите?

- Иногда смотрю. Добротно очень. Профессиональные вещи, сделанные в ином ключе, иная цель преследуется, и это тоже нужно. Я был в Бостонской студии в Америке. Это клон традиции Би-би-си. Не знаю даже, существует студия сейчас или нет. Я как-то не видел её в последнее время... Карл Саган (американский астроном, астрофизик, популяризатор науки) - вот крупная была личность на телевидении, работал над созданием научно-популярных телесериалов, в частности - серий «Космос». У искусствоведа Кеннета Кларка шла другая серия - «Нагота в искусстве», такая всемирная история искусства. Приглашались крупные личности, которые говорили о своем взгляде на историю искусства. Начиная от Древнего Египта по наши дни. Импрессионисты для него уже были неприемлемы.

- Какие-то ваши традиции по-своему развивал, кажется, Александр Гордон в «Ночном разговоре»...

- Он талантливый человек. Но он не понимал, о чем говорил. Поэтому приглашал всегда двоих, которых умел стравить. И тогда он мог над ними возвыситься, это такой приём. К тому же, личности у него были второстепенные. - Как понять, что зрителям нравится передача? - Вы прислушиваетесь к тому, что вам говорят друзья и недруги. А потом возникает какое-то мнение. Самокритичность должна быть. Но это зависит именно от того творческого коллектива, который существует. Раньше была переписка по передачам, это очень внимательно отслеживалось, вместо рейтинга было, кстати. К сожалению, Академия Российского телевидения не стала таким органом, который мог бы как-то обсуждать всё, вне партийных интересов. А это очень важно. Например, раньше «ТЭФИ» не превратилась бы в такое... по существу, в правление одного класса. Я же не получил ни одной премии «ТЭФИ». Только в прошлом году в 2008-м, когда ушёл Владимир Познер, мне дали премию «За личный вклад в развитие российского телевидения».

Капица Сергей, Невероятное и неочевидное, в Сборнике интервью: Эфир Отечества. Создатели и звёзды отечественного телевидения и своей работе, Книга 1 / Сост.: В.Т. Третьяков, М., «Алгоритм», 2010 г., с. 113-117 и 120-121.