ansari75

Categories:

Интеллигенция как представители мещанства и обывательщины.

Писатель Булгаков. Личное мнение.

Никогда не читаю в романе Булгакова «Мастер и Маргарите» вставку о Понтии Пилате и Иешуа. 

Писатель, который пытается заставить читателя додумывать версии и погружаться в длительный процесс разгадывания, что и зачем описал автор, либо смеется над читателем, либо пишет для узкого круга своих, а остальным позволяет мыслить себя своими. Таков, к примеру «Улисс» Джойса, «Сто лет одиночества» Маркеса, и далее по всей линии символизма вплоть до Пелевина.

Вместо подобных романов, претендующих на философию без философской ясности, на бестселлер без интриги, но за счет своей сложности и недосказанности, становящийся интригующим, проще читать философию и романы, отвечающие своему назначению реализма, ясности и яркости.

Писатель обязан быть сторонним наблюдателем и позволять из его беспристрастного изложения делать оценки и выводы о характерах героев, их поступках и ответственности общества за те или иные события и явления.

Но не все писатели способны быть сторонними наблюдателями высшей категории мастерства и глубины.

Часто писатель становится на чью-то сторону, заставляя видеть не образ, а его понимание этого образа. Такой, к сожалению, всеми расхваленный Ф. Достоевский. Таким становится иногда Н. Лесков, Писемский, Гончаров. Ну, а те, кто не умеет ни того, ни другого, становятся изобретателями кроссвордов ради привлечения внимания.

Но вот Булгаков, хоть и ввел на злобу дня и моды для скучающего российского читателя Понтия Пилата с Иешуа, все-таки посмеялся над этими читателями, заставив их забыть главный сюжет. А сюжет этот просматривается и в столь любимой диссидентской публикой его повести «Собачье сердце».

Булгаков живописал новый быт нового общества, в котором на поверхность жизни выбился мещанин- обыватель, жаждущий для себя максимума благ и не понимающий, что никоим образом этих благ не достоин в силу собственной ограниченности, невежества и бесталанности.

Соматкин Пирушка
Соматкин Пирушка

Булгаков не любил восставшего Хама, как и Мережковский, но в отличие от Мережковского эта нелюбовь шла не от классовой неприязни, а от обычной неприязни человека интеллигентного и образованного к надутому мещанину. Он не был настроен скептически к будущему страны, потому что умел различать мурло кулака и невежды от всего общества и страны в целом.

Именно для того, чтобы скрыть от читающей публики новой России свою неприязнь, чтобы не заставлять ее обвинять его в предвзятости, он в качестве тайной завесы и ввел в роман другой роман, об Иешуа и Понтии Пилате: читайте, домысливайте, философствуйте, а я пока опишу ваш быт и ваши нравы.

В этом отношении никакой критики в адрес Советской власти и социализма нет и в «Собачьем сердце», а есть ясное понимание того, что созданный из представителя низов общества и живой естественной собачьей природы новый человек неизбежно попадет под чужое влияние. И если это профессор, пусть пережиток старой системы, но ценящий свое достоинство профессор, то результат будет тот, что был явлен вначале в благодарной собаке. Но если за воспитание возьмётся другой тип людей, людей самоуверенных и спешащих установить свое представления о мире, то результат проявится иной. 

Ведь на месте Швондера мог оказаться и сам профессор Преображенский, и Берлиоз, и даже Степа Лиходеев. И в каждом случае мы получали бы разные типажи Шариковых.

В.Маковский Первый фрак
В.Маковский Первый фрак

Шариков – это не то, что хотят видеть в нем антисоветчики. Это не представитель народы, не быдло и не мещанин. Это продукт того воздействия, которое находит в нем самую тонкую струну, играя на равенстве без понимания что оно значит, на жадности, без понимания имеет ли он на это право, на свободе личности без понимания, что свобода твоя равняется уважению другого.

Я не люблю читать ребусы и не люблю додумывать, что общего у ботинка и карандаша или сколько кошек в темной комнате. Хотя бывают ребусы очень понятные, потому что чаще всего основываются на ассоциативном мышлении автора, а не из заранее разработанных головоломок.

Первые повести Булгакова такими и были. Такими были произведения ранних символистов. Таким были романы Гофмана. Они зачаровывают своей мыслью, похожей на арабеску, а не глушат нагромождением тайных знаков и подводных мыслительных рифов, как у Пелевина.

И все-таки я люблю общаться с людьми через книги.

И писатель, как и художник для того и живут, чтобы знакомить меня с людьми, с их жизнью и чувствами, чтобы дать мне видеть их глазами далекий мир, чтобы всегда приводить меня в общество, которое состоит из старых и новых друзей, но при этом в ярком авторском освещении, когда высвечивается каждая черточка, быстро схваченная словом или кистью.

Но разбирать произведения и додумывать ассоциации теперь стало не только модой и хлебом для критиков, которым нет больше дела до социальных проблем, до философии и психологии общества того периода. И они начинают глубокомысленно рассуждать, почему у Булгакова кто такой писатель Агапенов в круглых очка , почему у него деверь и почему из Тетюшей. И приходят к выводу, что Агапенов никто иной, как писатель Пильняк, писавший о виде на Волгу и о Тетюшах. 

Но почему не вспомнить Салтыкова-Щедрина, его « Дневники провинциала в Петербурге». Там он тоже поминает Тетюши и Наровчат. Нет ли с ним связи? Речь ведь там о вольнодумстве. Не намек ли это?

Мне нет дела до Тетюшей, деверя и Агапенова, потому что я четко знаю, что это образы, которые прошли через жизнь Булгакова и помогли ему отразить ту эпоху и тот мир, который он невзлюбил.

Но вот описал он его в своем неприятии все-таки превосходно. За это-то умение быть не документалистом, а художников, писать не характеристику живших в то время людей, а знакомить читателя с теми, кто так или иначе составляют круг воспоминаний автора и дают ему жизнь в образах, это захватывавшее зрелище или, вернее, чтение. 

Это умение редкое, потому и стараются неумелые застить свет сложными изобретениями ума и заставлять видеть не образ, а блуждающую в потемках мысль, совершенно никогда не могущую попасть на авторский след. А вот найти с кого писал Гоголь своих героев «Мертвых душ» критики не только не могут, но и не хотят, а потому с легкостью цензоров и Аксакова готовы упрекать автора в гротескном изображении прекрасной русской действительности.

Другое дело Булгаков. Тут – портрет с конкретной личности, через которую легко можно обвинять страну и ее общество во всех грехах, что и делается.

Но Булгаков писатель, а не член профкома, чтобы писать характеристики. Он еще и человек иной ушедшей эпохи, не желающий вписываться в новую.

Но зачем писать об этом? Легче искать второй скрытый смысл, открывать завуалированные образы. 

Это тот же прием ухода от главного, что составляет культуру – от социальной направленности и эстетической задачи произведения, к ложному построению совсем не очевидных линий и связей, который применяют конспирологи. 

Это методика распространения ложных знаний, имеющих смыслом узкий личностный момент взамен главного, основополагающего.

Людям предлагают знать, что Ботичелли писал Венеру со своей возлюбленной Симонетты Веспучи, или в каком углу на какой картине он изобразил свой автопортрет. Может быть и интересно, но они не основные и мало что дают.

Гораздо важнее, полезнее и значимее знать эпоху, направление в развитии живописи на тот момент, что монументальность полотен мастеров Возрождения обосновывалась большими социальными заказами пап, епископов, князей и королей.

А вот появление малых голландцев – это уже иное направление. Это переход от возвышенного к прозе, потому что заказчиками становились зажиточные бюргеры, желающие украсить свои жилища чем-то интересным, а именно, живописью. И ни религиозные сюжеты, ни греческая мифология на огромных полотнах были неуместны. В доме бюргера удачно выглядел натюрморт с дичью, ваза цветов или даже зимние забавы на замерзших каналах.

Но нашим критикам дан заказ на уход от общественных задач, уход от просвещения и формирования мировоззрения. Гораздо интересней строить повествование на интриге.

Люди всегда падки на сплетни и вымыслы. Оттого они так любят гадания, магию с мистикой и откровения о личной жизни писателей, актеров или политиков. Вот критики и начинают искать авторов, в чьих произведениях можно плутать как в густом лесу, приписывая авторам то, о чем они чаще всего и не помышляли.

Булгаков – это «Белая гвардия» и «Театральный роман». Что же касается «Мастера и Маргариты» так влекущего к себе тех, кто не способен видеть образ и испытывать глубокие чувства, а потому находящий простор в домысливании и «открытии» тайных смыслов, все - таки чужеродный роман. Вернее, он как бы сшит из разных тканей, авторских и ему приписанных.

Он имел классическое образование, много знал, и ему легко было путать читателя той эпохи в лабиринте собственной насмешек над обществом. 

Здесь происходит раздвоение на жизнь и чью-то злую пародию на жизнь. Сама тема Мастера, Маргариты, Воланда – это авторское домысливание новой жизни в разрезе ее противоречий, и потому чужое.

Я с таким же чувством читаю второй том «Мертвых душ» Гоголя. Читаю и не могу прочесть, настолько чужой и странный текст этой части романа, будто пришел из кладовых очень ограниченного и мало талантливого автора.

Почему мы любим Чехова? Почему мы любим Гоголя? Эти авторы непревзойденные мастера образа, подмеченного во всех деталях, но не испорченного авторской оценкой, и блестящее владение словом. Редкий дар видения человека до самой его глубины без осуждения и критики и дар яркого меткого слова, сравнимого только с мастерами живописи эпохи Возрождения.

Я думаю, что тенденция на уход от реальности, зародившаяся в начале 20 века и приобрётшая в новое время настойчивое стремление уйти от памяти поколений, есть тенденция к разрушению социальных связей и смысла жизни каждой отдельной личности.

Авторы могут изображать все, что им грезится в данный момент, мешать эпохи и уничтожать образы, придавая прошлому распущенность и своеволие настоящего, но ни один из этих видов нового искусства не способен сохранить потомкам ни эпоху, ни характеры и типы людей нашего времени.

Но Булгаков – дитя эпохи, обиженное дитя и пользуясь своим талантом, это дитя с сарказмом и собственной оценкой личности делает знакомых ему людей героями своих романов. И не всегда эти герои выглядят положительными героями. За некоторым исключением новая советская интеллигенция — это приспособленцы, не имеющие духовных культурных корней. Это те, о ком писали еще Мольер, Маяковский и кто предстал перед Булгаковым в своем невежестве, но в праве на обладание всем за счет не таланта и ума, а за счет приспособленчества и фальшивых рабоче-крестьянских биографий. Их было за счет чего презирать и не уважать.

Но это право автора. Писатель, обиженный и неоцененный, имеет право, пользуясь своим даром, отомстить обидчикам. Но вот постоянно указывать на личности, ставшие прототипами, можно только с учетом авторского мнения, часто далекого от объективности.

Что же касается фантастических замыслов, то это та часть романа, которая нужна только для затемнения этой давней неприязни к новому обществу интеллектуальной элиты.

Булгаков не рассматривался властью в СССР как враг народа по той простой причине, что врагом народа он никогда не был. Он был врагом мещанства, приспособленчества и халтуры. Потому и рассматривает нынешняя интеллигенция, преемница той, мещанской, только то, где речь идет о возможных натяжках через философию  в пользу критики  народа и его власти. Поэтому так упоенно читают они главы о Понтии Пилате и размышляют о сложных образах Воланда и его свиты. Не хочется видеть в других образах самих себя, даже в образе Шарикова или Преображенского.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic