ansari75

Смена культурных ориентиров.

Дети впитывают впечатления, не слишком задумываясь над происходящем или сказанном. Услышанное или увиденное уходит вглубь подсознания, но не исчезает и иногда вдруг проявляется воспоминанием какой-то давно слышанной и забытой фразы.

Так однажды вспомнились мне слова бабушки, любившей читать и увлекавшейся романами еще в гимназические дореволюционные годы.

Читая Диккенса, она сказала как-то вскользь : «Не люблю современные (то есть советские) переводы. Они слишком грубые»

Но мы читали книги в советских переводах и никогда не задавали себе вопросов, насколько они правильны, грубы или насколько точно передают авторский текст и настроение.

Бабушкину фразу мне пришлось вспомнить в период нашей перестройки. Уже с самого начала 90-х, еще в период советской власти книгопечатание вдруг понеслось вскачь. Стали печатать огромными тиражами, вернее, не тиражи стали огромными. Они и в советское время были миллионными. Печатать стала масса частных издательств и редакций. Тиражи не были большими, но вот количество издательств с лихвой восполняли тиражи некогда централизованных типографий.

Печатали все, что еще недавно числилось дефицитом: Дюма, Стивенсона, Майн Рида, Купера, и даже не издававшихся у нас Мея, Эжена Сю вплоть до бульварных романов об  Арсене Люпене и других сыщиках тогдашнего детективного жанра.

Но чтобы издать новые произведения, нужны были переводчики. Нужны были средства, чтобы оплачивать переводы.  Более того, бабушкина фраза стала идеологическим знаменем нашей новой перестроечной интеллигенции. И издатели, не желая платить переводчикам, стали публиковать романы дореволюционными переводами.

Первое разочарование меня постигло при чтении «Алисы в стране чудес» Льюиса Кэрролла.

Она была издана в переводе Набокова, и даже в переводе типографии Мамонтова Александры Рождественской. Были переводы и Заходера, и некоего Яхнина.

Но мне-то это произведение было известно в академическом издании с комментариями  и отличными иллюстрациями, в самом совершенном переводе Нины Демуровой и со стихами в переводе Маршака.


А потом мне попался новый перевод Марселя Пруста «В поисках утраченного времени». И если перевод «Алисы в стране чудес» даже таким знатоком литературы, как писатель Набоков, меня мягко говоря, разочаровал, то новый перевод Марселя Пруста просто поверг в ужас, настолько он был бездарен. Казалось, что сам переводчик не очень хорошо понимает фразы, которые тщится изложить на русском языке, блуждая в них, как незабвенный Ежик в тумане.

Вот тогда мне и пришлось сказать себе, что не так уж неправа была бабушка, заметив разницу литературных переводов во времени. Только правота ее была обращена не в ту сторону. Дореволюционные переводы оказались весьма вольными неточными пересказами того, что было написано. Конечно, в стране, где все должно было быть в высшей степени аристократично и благородно, которая продолжала жить по заветам гоголевских дам, которые не говорили слово «воняет» о тарелке, а только то, что она «дурно себя ведет», в полной мере это отношение к фразам  сохранилось и в литературных переводах.

Потери изысканного слога возвышенных натур, к которому привыкла бабушка, замененного в советских переводах точностью языка и полным соответствием авторскому тексту, не могли  не удручать ее. 

Слова героя Зощенко, «грубый век, грубые нравы. Романтизьму нету» прочно утвердились в головах перестроившихся бывших советских редакторов. И они стали не только печатать дореволюционные книги в старом переводе, но и подрядили новых халтурщиков от литературы на переводы за небольшие деньги.

И теперь мы имеем то, что имеем. Кучу бездарных переводов и подспудное желание читать авторов в подлиннике, чтобы не возникало отвращение к такому писателю как Марсель Пруст или Джеймс Джойс, когда в переводе они не только непонятны, но еще и абсолютно не литературны и не имеют того особого флера, который их отличает, и который удавалось передать талантливым советским переводчикам.

А теперь от литературных горестей перейдем к горестям киношным.

Здесь тоже произошли странные перемены. И не столько у нас, сколько на Западе.

Если вы помните франко-итальянские ленты режиссеров неореализма, если даже вы смотрели сериалы детективного жанра, например, о комиссаре Мегре, а потом вам пришлось смотреть новые ленты, в основном тоже сериалы о том времени 50-60 годов, то вы можете легко заметить разницу не в игре артистов, а в обстановке.

Двадцатый послевоенный век, отснятый по горячим следам реальной жизни и послевоенный век, воспроизведенный на новых лентах и по новым технологиям, убеждает нас, что нам показывали и показывают два разных мира.

Один прозаически бедный, некомфортный, но без агрессивного столкновения классово и социально разных людей, терпеливый, уважительный и смиренный, занятый только конкретными делами без вспышек злобных эмоций и упреков власти и аристократам, другой же – фешенебельный,  где в умах просчитывается только  доход,  и в то же время грубый и наглый там, где размещаются простолюдины.

Даже в изображении давно прошедшего  режиссеры прошлого века не стремились показывать роскошь и богатство, следуя за правдой жизни, историческими фактами и здравым смыслом.

Ведь мы не увидим роскошных особняков ни в одном провинциальном городе. Даже купеческие дома не отличались роскошью, богатством и наличием анфилады комнат.

Проедьте по Руси и загляните в старинные усадьбы не Голициных или Шереметьевых, а сохранившиеся дома обычных мелкопоместных дворян. Вы найдете очень скромненький классицизм с деревянными колонами, мезонином, холодными комнатами, такой, как описывали его Тургенев или Гоголь. 

Усадьба Апраксиных
Усадьба Апраксиных
Усадьба Тургенева на Остоженке
Усадьба Тургенева на Остоженке
Абрамцево
Абрамцево
Мураново усадьба Тютчева
Мураново усадьба Тютчева
Моховое. Усадьба Шатиловых
Моховое. Усадьба Шатиловых

Интерьер усадеб

Конечно, на фоне окрестных крепостных деревень и эти усадьбы выглядели богато. Но они не покажутся богатыми на фоне нынешних коттеджей и вилл наших нуворишей. (Может быть, именно поэтому нынешние властьимущие богачи не стремятся сохранить наше архитектурно-культурное наследие. Оно для них слишком дешево и не помпезно)

Нельзя путать дворцы Юсуповых, Голицыных или царские с обычными дворянскими особняками, еще встречающимися в провинции и в московском Замоскворечье.

В той же Франции доктор и даже аристократ живут в довольно скромных усадьбах, а провинциальные города еще хранят скромность построек далеких веков.

Но вот прошло время. И что мы видим? Мы видим всех дворян, всю элиту и высшее сословие в роскошных особняках, надменно презрительными и повязанными личными связями и коррупцией самым демонстративным образом.

Естественно, простолюдины платят той же монетой: наглостью, хамством, угрозами и ропотом.

Странное перерождение.

И уж коль скоро мы в течение 70-50 лет видим разительные перемены в отношении демонстрации прошлого, то что нам думать о ныне рассказываемых сказках о прошлых веках, от Средневековья до эпохи барокко. 

Трудно понять, почему столь яростно приукрашивают свой быт в совсем недавнюю пору те, кто стал владельцами мира? Хочется доказать, что в то время аристократы и богатые так и были богатыми и недоступными по образу жизни простым людям? 

Или это намеренная демонстрация нынешнего благодатного времени для всех, в которое богатые могут рисоваться своими богатствами, потому что и бедные живут не в нищете?

Скорее всего, причина гораздо более прозаична. И у писателей, и у историков, и тем более, у режиссеров нет ныне понимания реальной картины ни прошлого, ни настоящего. Нет ни вкуса, ни подлинного аристократизма духа. Они вульгарны и по-мещански обожают все яркое, броское, чтобы побольше позолоты и зеркал.

Они меряют мир по своим недалеким представлениям: раз богатый, то значит особняк и роскошь. А то, что еще 70 лет назад роскошь была только в распоряжении единиц,и именно  тогда  мир был более демократичным и умеренным в потреблении, они понять не могут.

Особняки Рублевки

Интерьер новых особняков. Без великих и значимых имен. Просто особняки безвестных любителей роскоши.

Иными словами, наш век разделил богатство и бедность гораздо более глубокой пропастью, чем это было еще совсем недавно. Уважение и спокойные взаимоотношения богатых и бедных свидетельствовали о социальном равноправии, пусть не полном, но все-таки существующем.

Наш же век породил зависть бедных. Их неуважение к богатым оказалось спровоцировано их социальной униженностью и невозможностью иметь свободу и достоинство без имущественного ценза.

Мы думаем, что наш век поднялся по уровню жизни и по правам и свободам над недавнем прошлым. Но если присмотреться к самым мелким деталям, от журналов типа Форбс или Сноб, к образу жизни элиты, к озлобленности простолюдинов и к киношном навязывании роскоши как образа жизни высшего типа людей, окажется, что мы ушли от той демократии, что установилась в обществе в 19 веке, а потом  после второй мировой войны, от надежд на социализм и социальное равенство, ушли очень далеко и воплотили в жизнь только один-единственный идеал героя мультфильма «Падал прошлогодний снег»


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic