ansari75

Category:

Без родины

Эмиграция во все времена имела только два основных направления: трудовое и политическое. Можно было участвовать в завоевательных походах, можно было оставаться в новоприобретенных владениях в качестве администрации, военной силы, наместниками или бизнесменами  торговцами  или промышленниками, но в любом случае это была трудовая деятельность на благо отечества. И при этом всегда сохранялась  уверенность, что рано или поздно призванный или мобилизованный правительством, армией, бизнесом, гражданин вернется на родину и будет жить в стране своего происхождения.

Были политические эмигранты. Для них родина всегда оставалась родиной, и хотя некоторым из  них  никогда не удавалось вернуться на оставленную родину, тем не менее изгнание их всегда мыслилось как временное и вынужденное, идущее не от желания расстаться с родиной, но от неприятия власти и правительственного курса.

Но времена менялись. Границы становились прозрачными, денежные знаки конвертируемыми. Одни искали заграницей развлечений и отдыха, другие спасались от нищеты и голодной смерти. Но никто и никогда не пытался представить свою родину чем-то незаслуживающим уважения и любви местом средоточия отщепенцев.  

Но однажды в России произошла перестройка,  и выяснилось, что все те , кто становится состоятельным в этой новой России,  испытывает к ней, к стране, в которой родился и разбогател, только неприязнь, презрение, граничащее со стыдом, озлобление и желание покинуть ее навсегда.

Дочери Путина и Пескова предпочитают Францию, а дочь Собянина хочет жить в Италии.

Пока дочь Владимира Путина кайфует на вилле на Атлантическом побережье Франции, а потомство его пресс-секретаря Дмитрия Пескова обживает Париж, задумалась о переезде в растленную Европу и дочь мэра Москвы Сергея Собянина. Она планирует перебраться в Италию, а пока славно оттянулась на Мальдивах и в Дубае. Нет, чтобы отдыхать на Родине, как призывают чеченские друзья Лизы Песковой из Ассоциации по развитию бизнес-патриотизма "Аванти", требующие при этом ввести специальный сбор с россиян, выезжающих отдохнуть за границу.

Еще два года назад всевозможные поп-певички, дочки чеченских миллиардеров (на каком бизнесе можно стать миллиардером в Чечне?), живущие в Париже, Монако, СШ, не стесняясь говорили о своей родине только в уничижительно-пренебрежительном виде как о Рашке, « этой стране» Я не хочу даже называть их имена и фамилии. Слишком много чести. А вот некоторые выражения, характеризующие их, можно и привести в пример:

Вопрос: В США лучше, чем в Рашке?
Ответ: Везде лучше, чем в Рашке.

Вопрос: Эля, не страшно бросать Москву, привычную здесь жизнь?
Ответ: Я мечтала оттуда сбежать. И сейчас от одной мысли о Москве дурно.

«Почему я ненавижу Россию». Конечно, я буду ненавидеть Россию, потому что я занимаюсь своим делом и хочу, чтобы вы, ваша страна гордилась мной, но вы только сплетничаете».

«Можете считать меня русофобом, но мне русский народ за редкими исключениями глубоко неприятен»

«Хочу уехать во Францию. Я очень устала от того, что здесь (в России. – прим. Anews) на меня давит куча народа – все эти статьи в интернете, где меня обсуждают, потому что я езжу не в Крым отдыхать, а во Францию. Все эти люди не понимают, что у меня вся сознательная жизнь была связана с Парижем, я жила там с восьми лет... У меня там друзья, а в Москве – больше знакомых, чем друзей».

С этими представительницами российской элиты вопрос довольно ясен. Они воспитаны в семьях, где капитал нажит, вернее, не нажит, а нахватан в результате махинаций, преступлений, наглости, бесчестности и откровенного воровства. Вряд ли мошенник будет уважать жертву своих мошенничеств. Вряд ли вор и разбойник будет сострадать ограбленному. Он способен только хвалиться своим умением обставлять «дураков» и разинь. Неприязнь к своей стране –всего лишь  психология мошенника, хорошо показывающая кто есть кто. Она говорит о том, что миллионы и роскошь во Франции и Штатах есть результат воровства, наглости и беспринципности. Поэтому вряд ли уместно будет ждать от молодого поколения родителей- наглецов и беспринципных мошенников  уважения к своей стране и народу. 

Но меня удивляют обычные граждане, рвущиеся уехать из своей страны и говорящие о ней как дети миллионеров. Можно уехать для получения образования, можно уехать в поисках работы, можно выйти замуж или сбежать от преследований по политическим причинам. Но любой выезд или даже переезд заграницу – это событие очень болезненное и заставляющее переживать потерю родины, как потерю самого близкого существа.

Вот именно в восприятии чужой страны и своей сосредотачивается вся великая работа чувств и ума, переживания памяти, радость и слезы прошлого. 

Жизнь человека – это переплетение сложных состояний духовного взросления, привыкания, познания и самое главное, переживания любви, радости, боли и слез.

Страшно потерять родину совсем не по причине «та» страна или «эта» . Страшно по причине потери чего-то родного и дорогого в памяти и сердце.

Послушайте, как пишет об отечестве русский писатель. Вдумайтесь в строки его текста и тогда вы, может быть, поймете, как нужно относиться к родине.

  Отечество есть тот таинственный, но живой организм, очертания которого ты не можешь отчетливо для себя определить, но которого прикосновение к себе ты непрерывно чувствуешь, ибо ты связан с этим организмом неразрывной пуповиной. Он, этот таинственный организм, был свидетелем и источником первых впечатлений твоего бытия, он наделил тебя способностью мыслить и чувствовать, он создал твои привычки, дал тебе язык, верования, литературу, он обогрел и приютил тебя, словом сказать, сделал из тебя существо, способное жить. И всего этого он достиг без малейшего насилия, одним теплым и бесконечно любовным к тебе прикосновением. Он сделал даже больше того: неусыпно обнимая тебя своей любовью, он и в тебе зажег священную искру любви, так что и тебе нигде не живется такой полной, горячей жизнью, как под сенью твоего отечества. Ты слово скажешь — в отечестве тебя понимают; ежели это слово умное, — возвеличат и воздвигнут монумент; ежели оно глупое, — забранят и простят. Ты сделаешь движение — в отечестве сразу угадывают, куда оно клонится; ежели это движение осмысленное, — скажут: даже жест у него умный и благородный! ежели оно нелепое и противоестественное, — определят в актеры в Александрийский театр: играй с Новиковым и Петипа! Всякий поступок твой в отечестве оценят, не прикидывая к нему абсолютных критериумов, а довольствуясь правилом: по здешнему месту и так сойдет! Самый плохой человек — и тот найдет в своем отечестве массу таких же плохих людей, которые будут вместе с ним на бобах разводить, вместе есть печатные пряники, вместе горевать и радоваться. Даже мерзавец — и тот обрящет целую уйму сомерзавцев, с которыми может по душе поговорить. Нигде на чужбине ты ничего подобного не найдешь: ни сочувствия, ни снисходительности, ни даже порицаний. Везде, кроме своего отечества, ты чужой; ни тебя никто в земские учреждения не выберет, ни ты никого в земские учреждения не выберешь. Только в отечестве тебе до всего дело, даже в таком отечестве, где на каждом шагу тебе говорят: не суйся! не лезь вперед! не твое дело! Пускай говорят! ты все-таки всем существом своим сознаешь, что дела у тебя по горло и что, если б ты даже желал последовать совету о несовании носа, никак это невозможно выполнить, потому что дело само так и подступает к твоему носу. Словом сказать, только тут, только охваченный волнами родного воздуха, ты чувствуешь себя способным к жизни существом, хозяином "своего дела", человеком, которого понимают и который в то же время сам понимает.

  Все эти блага наполняют твое существо такой полнотой довольства, какой ничто другое не может тебе дать. А довольство, в свою очередь, полагает начало другому не менее сладкому чувству — чувству признательности и солидарности. Не довольствуясь отвлеченной идеей отечества, ты ищешь олицетворить его в чем-нибудь конкретном, и в этих поисках прежде всего наталкиваешься на своих соотечественников. Кто дал тебе это чувство довольства? кто дал тебе славу, ежели ты силен, и снисхождение, ежели ты слаб? Кто окружил тебя почетом, или накрыл покровом забвения, смотря по тому, что ты заслужил? Кто сказал тебе: вот в чем твоя заслуга и вот в чем твой стыд? Все это дали и сказали тебе твои соотечественники. Во всяком другом месте, от всех других людей ты слышал только один разговор: столько-то франков и столько-то сантимов; только здесь, в отечестве, с тобой разговаривали по-человечьему, только здесь признали в тебе существо, которое можно хвалить или порицать и которого действия, во всяком случае, следует считать обязательно-вменяемыми. Как же тебе не быть бесконечно признательным этим людям, которые ни разу не проглядели в тебе человека, которые могли любить, ненавидеть, даже презирать тебя, но одного не могли: остаться к тебе равнодушными? Как тебе не считать себя солидарным с ними, как всеминутно от глубины благодарного сердца не восклицать: о, плоть от плоти моей и кость от костей моих! — когда и у них при виде твоем дыхание спирается в зобу? Как не броситься в огонь и в воду ради присных твоих? как не принять смерть, мучительство, позор ради другов твоих? О, Разуваев! сделай милость, пойми меня! ведь они, они одни признали в тебе подлинного человека, одни они напоили тебя и радостью, и мучительством, и позором, — какой же высшей награды можно желать?

  Вот отчего говорится, что нет отечества краше собственного отечества; вот отчего ни об чем не болит сердце такою острою болью, как об отечестве. Люди изнывают под непосильным бременем этой боли, сходят с ума, решаются на самоубийство. Стоит одинокий человек где-нибудь на берегу Средиземного моря среди залитой лучами солнца природы и чувствует, как капля по капле истекает его сердце кровью. Ах, что-то там делается, в этих дорогих сердцу палестинах, где "С.-Петербургские" и "Московские Ведомости" издаются (wo die Citronen blЭhen [Где цветут лимоны (нем.)])? Чай, Феденька Неугодов закусывает, Петр Толстолобов цыркает... ах, так бы и летел туда! хоть невидимкой посидел бы в том заседании комиссии, когда она, издав сто один том трудов, сама, наконец, приходит к заключению, что всё земное ею свершено и что затем ей ничего другого не остается, как разойтись! Да, хочется и туда! не для смеха хочется, а потому что нутро горит по присным и другам, потому что память о них даже в лучах этого горящего солнца не может до конца потонуть!

  До какой степени живуче это чувство неразрывности с отечеством даже в плохих людях, доказательством тому может служить следующий, правда, довольно банальный пример. Колесит гулящий русский человек по белу свету, сыплет марками и франками, уплачивает тринкгельды и пурбуары — и все ему почета ни от кого нет. Наконец, наступает решительный момент: жизнь в обществе кельнеров, гарсонов и метрдотелей наскучила, франки приходят к концу — айда домой! Начинаются расчеты: столько-то на расставание с Парижем, столько-то — на ознакомление по пути с садом Кроля, столько-то — на дорогу... И представь себе, Разуваев! такова сила инстинктивной веры в привечающие свойства отечества, что ежели нет совсем завалящих денег, то гулящий человек в своих путевых расчетах как-то совсем забывает Россию. Только бы до Эйдкунена доехать, а там как-нибудь... ведь там уж Россия! И действительно, доехали до Вержболова, а здесь уж давно ждут: пожалуйте по этапу! Ну что ж! по этапу, так по этапу! Бывали! видали!

  Идея отечества одинаково для всех плодотворна. Честным она внушает мысль о подвиге, бесчестных предостерегает от множества гнусностей, которые без нее, несомненно, были бы совершены. Есть еще и другая идея, в том же смысле плодотворная, это идея о суде потомства; но так как она непосредственного действия не оказывает, то и доступна лишь людям, не чуждым обобщений. Тогда как мысль о том, как будет принят тот или другой поступок в среде соотечественников, бьет прямо в чувствительное место и отчасти имеет даже угрожающий характер. Ибо нет презрения существеннее того презрения, которым пользуется человек от своих соотечественников«.

  Идея отечества одинаково для всех плодотворна. Честным она внушает мысль о подвиге, бесчестных — предостерегает от множества гнусностей, которые без нее, несомненно, были бы совершены. Есть еще и другая идея, в том же смысле плодотворная, — это идея о суде потомства; но так как она непосредственного действия не оказывает, то и доступна лишь людям, не чуждым обобщений. Тогда как мысль о том, как будет принят тот или другой поступок в среде соотечественников, бьет прямо в чувствительное место и отчасти имеет даже угрожающий характер. Ибо нет презрения существеннее того презрения, которым награждают человека  свои соотечественники.


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic