Анна (ansari75) wrote,
Анна
ansari75

Ошибка Штирлица (продолжение)

Часть вторая
Манипуляция историей: актуальная тема
Как мы знаем, историей у нас теперь занимаются высшие власти. Лично президент создал комиссию по борьбе с фальсификацией истории. Дескать, довольно. Сколько же можно? Дадим отпор клеветникам России!
Забавно, но в этой комиссии оказались Николай Сванидзе, которого самого постоянно обвиняют в фальсификации истории, и Андрей Сахаров, чья способность переписывать историю в соответствии с «линией партии» спровоцировала недавний скандал в Институте российской истории РАН.
Что такое, собственно, фальсификация истории? Полностью сфальсифицировать историю нельзя. Нельзя представить публике версию, в которой, например, не было Советского Союза или II Мировой войны. Или версию, в которой во II Мировой войне победил Гитлер, на территории СССР были созданы имперские протектораты, а США были поделены между Германией и Японией. Это уже не история (даже сфальсифицированная), а фэнтези в поджанре «альтернативки».
Значит, речь идет о манипуляции историей, то есть о ее переписывании, о замалчивании одних фактов и выпячивании других, о навязывании выгодных власти оценок (когда, например, фашистского религиозного пропагандиста Ильина провозглашают неизвестно почему «великим философом-демократом»), о навязываниивыгодных ей (пусть и совершенно антинаучных) концепций, например, такой: Октябрьская революция – не закономерный продукт предыдущих событий, а нечто, навязанное 150-миллионной России крошечной кучкой «отщепенцев»-революционеров (хотя эта «концепция» предполагает, что революционеры были сплошь гении и титаны!).
Минуточку. А кто, как и с какой целью манипулирует историей? Тут ведь одного желания недостаточно. Чтобы манипулировать, нужно иметь инструменты манипуляции. Если их нет, на господ «манипуляторов» все будут смотреть как на психов и клоунов – хоть ты десятки книг издай, как Фоменко.
Помощь в понимании этого дает рецензируемая стенограмма. Дело в том, что, в отличие от немцев, российских участников посиделок («коллоквиума») волновала как раз тема манипуляции историей, то есть навязывания обществу выгодного правящим классам варианта истории. Причем волновала по-разному: одних это пугает, беспокоит, а другие смотрят на тему в ключе прикладном и методическом – как это сделать, чтобы сделать успешнее. Так, Борис Дубин («отдел социально-политических исследований “Левада-центра”») с нескрываемой завистью говорил, что в США свыше двух третей взрослого населения считают главным событием XX века Холокост (с. 24–25). Понимаете, как у американского обывателя блестяще промыты мозги: не Первую и не Вторую мировую войну (в которых США были победителем), не Вьетнамскую войну (которую они проиграли), не победу над СССР в «холодной войне» (Третьей мировой), не создание ядерного оружия и овладение ядерной энергией, не выход человека в космос, не высадку американцев на Луну, не ликвидацию расовой сегрегации – то есть не важнейшие события, прямо касавшиеся американцев, а Холокост, который их прямо не касался! Вот – идеал г-на Дубина. Вот о какой степени зомбированности он мечтает. А почему Дубин вообще об этом рассказывает? А потому, что, оказывается, нехорошее российское население главным событием XX века считает «распад Советского Союза. Не Холокост, не ГУЛАГ, а распад Советского Союза. Задним числом оцениваются и предшествующие ему события. Так складывается картинка, когда история России – это история XX века, а история XX века – это то, что умещается между Октябрьской революцией и распадом Советского Союза» (с. 24). Такое несознательное поведение российских граждан вызывает у г-на Дубина, привыкшего жить на западные гранты, гнев и возмущение. Он это называет «мифологизацией истории» (!) и особенно гневается в связи с тем, что «пиком советской истории является победа в Отечественной войне» (с. 24). Понимаете, под Холокост и ГУЛАГ Запад гранты даст (проверено), а под ностальгию по Советскому Союзу – фигушки. Замечу в скобках: мнение, что «короткий XX век» (1914–1991) действительно почти совпадает с историей Советского Союза, – мнение, принятое большинством историков во всем мире. Это мнение хорошо аргументировано. Странное злобствование Дубина свидетельствует о его неграмотности. Но Михаил Шнейдер («директор гимназии № 45, Ассоциация учителей истории») успокаивает собравшихся: не всё так плохо, пропаганда работает, события развиваются в правильном направлении. Школьники победой над фашизмом, правда, еще гордятся (это недоработка, конечно), но «ни одно другое событие советской истории у них уже гордости не вызывает» (даже культурная революция, превращение страны в сверхдержаву, прорыв в космос и т.п.). Далее он сообщает: «62 % опрошенных группы от 18 до 24 лет (следующей как раз за выпускниками школ) хотели бы жить в современной России. Ностальгии по советскому периоду у них нет. Только 26 % хотели бы жить в брежневский период и только 4 % – в СССР периода Сталина» (с. 42). Поскольку эти люди, ясное дело, ни при Сталине, ни при Брежневе не жили, сравнивать им не с чем и, следовательно, их представления – целиком продукт пропаганды (в том числе и пропаганды на уроках истории – похоже, это г-н Шнейдер скрытой саморекламой занимается). Совсем по-другому отнесся к манипулированию историей Геннадий Бордюгов («руководитель научных проектов Ассоциации исследователей российского общества (АИРО-XXI), доцент МГУ им. М.В. Ломоносова»). Он напомнил собравшимся о манипуляции историей в связи с насаждаемыми российскими властями антикоммунистическими и антиреволюционными установками: «Текущий год (2007-й. – А.Т.) связан и с конструированием новых проектов памяти, связанных с Революцией 1917 года. Обозначу очень кратко некоторые черты этих проектов. Раньше память о Февральской революции была закрыта, а теперь ярко высвечивается, но высвечивается как о беспомощной революции: царь слаб, не проявил решительности против оппозиции. Октябрьская революция переводится из разряда священных коров в объект жесткой критики. Прежние ее культурные герои и субъекты памяти преподносятся как спровоцировавшие Октябрь – немецкий агент Ленин и англо-американский шпион Троцкий. Судя по всему, оформятся и новые сценарии манипулирования памятью о революции» (с. 29). Но Бордюгов был один такой смелый. И смелость его определяется в немалой степени именно тем, что АИРО-XXI – основной компаньон проекта Фонда Фр. Наумана в России. То есть других персонажей, если они не понравятся немецкой стороне, на следующие халявные мероприятия могут не позвать, а Бордюгова не могут, позовут обязательно. По этой же причине Бордюгов, не боясь и не стесняясь, объяснил, почему отношение российской власти (и, следовательно, манипулирование историей с ее стороны) к Революции 1917 года отличается от отношения к Великой Отечественной войне: «После распада Советского Союза победа в войне, как один из краеугольных камней советского прошлого, подверглась массированной дискредитации. Напомню, к примеру, о “Ледоколе” Виктора Суворова, о демифологизации хрестоматийных героев войны. Однако в середине 90-х годов российская власть решила превратить 50-летие Победы в масштабную акцию собственной презентации. Власть не только повторила, но и значительно дополнила советский сценарий Дня Победы, и ключевая веха советской истории была не только полностью реабилитирована, но и обрела своего рода системообразующее для государственности Российской Федерации значение. 9 мая стало нашим 7 ноября» (с. 28). Совершенно верно: у правящего режима своих побед не было– и он решил присвоить чужую. Бордюгов обратил внимание и еще на одну подмену: «Память о Великой Отечественной была остро востребована в первые месяцы президентства Путина, прежде всего в ситуации чеченской войны. После 11 сентября 2001 года Вторая мировая война стала обозначаться чуть ли не как своеобразная генеральная репетиция интернациональной борьбы с общим врагом. Кто этот общий враг? Путин привел известное уподобление террористов нацистам 30–40-х годов» (с. 28). Это – типичный пример манипулирования историей в политических целях. Не случайно на коллоквиуме вспомнили знаменитые слова Михаила Покровского: история – это политика, опрокинутая в прошлое. Зададимся вопросом, а почему путинский режим смог совершить такую подмену с Великой Отечественной войной и не смог с Революцией 1917 года? Ответ очевиден: потому что войну (вполне идеологическую – войну с фашизмом) можно представить населению (молодежи особенно) как просто отражение внешней агрессии, то есть нечто абстрактно-патриотическое, а вот революция – классовый конфликт, и замаскировать классовую сущность этого конфликта невозможно. Но Бордюгов, повторяю, был такой смелый один. Все остальные демонстрировали приверженность неолиберально-консервативному консенсусу. Самым ярким оказался Леонид Поляков («зам. декана по науке факультета прикладной политологии Высшей школы экономики»). Он не стесняясь провозгласил: «Распад СССР может рассматриваться как моральный суд над прошлым» (с. 13). И дальше объяснил, как выглядит правительственная задача (всем нам известно, что все разрушительные «реформы» в области образования исходят из такого одиозного учреждения, как ВШЭ) в сфере манипулирования историей: «Современная Россия – остро нуждается в национальной идее… мы должны решать задачу создания принципиально нового поколения учебников истории, новейшей истории России и учебников обществознания… в которых будет выражена точка зрения национального консенсуса. Это будет… национальная идеология» (с. 13–14). То есть был прям и открыт, поскольку находился среди своих. Сегодня мы знаем, что эта правительственная задача успешно воплощается в жизнь. Правда, присутствовавший на коллоквиуме Александр Галкин («профессор, зав. сектором Института социологии РАН») как-то так робко заметил, что одними учебниками этого не добиться – и привел в пример себя: «У меня достаточно солидный возраст, и я помню, как это было в прошлом. Будучи довольно развитым мальчиком, я знал, что Иван Грозный – это полусумасшедший монарх, который разрушил страну и убивал направо и налево, что Петр I был пьяницей и сифилитиком, и больше ничего от него ждать не приходилось, что Екатерина II была распутной бабой, которая раздавала общественное имущество, закрепостила крестьян, подавила в крови пугачевское восстание. И вы думаете, я поверил в новое? Нет, я поверил в то, что все врут и вообще всерьез воспринимать это нельзя. Если мы будем думать, что, написав десяток новых учебников, мы изменим общественное сознание, то это глубочайшее заблуждение. Молодые люди проходят социализацию и дома, и в семье, и в общении со старшим поколением, и на улице, и в небольших неформальных группах» (с. 20). Но остальные собравшиеся это замечание профессора Галкина снисходительно проигнорировали: они-то понимали, что таких галкиных (и прочих «яйцеголовых») – единицы, их зомбировать все равно не удастся, зомбировать надо массы. Зато Михаил Шнейдер проговорился, какая связь между этой насаждаемой национальной идеологией и внедряющими ее учебниками и ЕГЭ: «Сами дети часто выбирают авторитарные тексты. Особенно эта тенденция стала явной в связи со сдачей Единого государственного экзамена, который предполагает на ⅔ вопросы с закрытыми ответами, то есть то, что называется multiple choice. И ребенку хочется получить некую структурированную информацию, которую он сможет выучить и потом на экзамене изложить» (с. 44). Так что, как видим, ВШЭ последовательна, и всё, что она нам навязывает, – часть единого плана. Но обратите внимание на аргументацию Шнейдера! Помните рассказ Йенса-Христиана Вагнера о руководителе мемориала в Гарделегене, у которого заключенные концлагеря сами себя заживо сжигали? Вот и здесь то же самое: школьники, видите ли, сами виноваты. Очевидно, они сами учебники пишут, сами учебные программы внедряют, сами правила приема в вузы устанавливают. Такие вот люди работают у нас директорами гимназий. Недалеко ушел от Полякова и Даниил Дондурей («главный редактор журнала “Мир кино”»), цепной пес неолиберализма в кинематографе. Он, правда, как и Борис Дубин, посетовал, что население все еще недостаточно зомбировано и – что особенно возмущает Дондурея – телевидение вынуждено как-то считаться с массовыми общественными настроениями (рейтинги же, понимаете, рейтинги!): «Наше телевидение начало своего государства, начиная с 90-х годов и до сегодняшнего дня, интерпретирует как морально-ущербное и катастрофическое. Страна, которая возникла, после событий августа 1991 года, или после роспуска СССР, или после введения новых экономических отношений в январе 92-го, воспринимает свою историю как аморальную, неправильную, подозрительную. К экономике, включая путинскую эру, к собственности, к крупному капиталу, отношению государственной собственности к частной, у большинства населения с помощью телевидения сформирован взгляд как к морально-подозрительным, ущербным. Это очень серьезная драма, которая еще даже не ставилась в нашей стране» (с. 52). Глядите, какой радикальный взгляд на вещи! Мы-то все думаем, что телевизор – это «зомбоящик», а Дондурей думает, что недостаточно «зомбо», слабину дает, реагирует на настроения зрителей. А должен не реагировать, а долбить, долбить, долбить их по голове. Молодец Дондурей! Откровенный человек. Не хуже Полякова. Но, впрочем, всё не так плохо. Дондурей надеется на изменение ситуации, на совершенствование телепропаганды: «Конечно, мы будем гордиться 4 ноября, событиями 4 ноября 1612 года, особенно после выхода огромной эпопеи Владимира Хотиненко “1612 год”. И ее премьера состоится 4 ноября этого года, как раз накануне 90-летнего юбилея Октябрьской революции 1917 года. И, конечно, все телеканалы будут работать на новый праздник, работать с гораздо более серьезными практиками, чем сочинская олимпийская программа» (с. 52). Обратите внимание: то, что телевидение должно быть инструментом пропаганды со стороны власти, у Дондурея даже сомнений не вызывает. Но Даниил Дондурей на этом не останавливается: «Я еще скажу об одном произведении… Это произведение только что вышло на экраны страны… Телевидение его тоже покажет. Константин Эрнст, генеральный директор 1-го канала, покажет его ночью в сентябре. Я уже поблагодарил его лично, что он покажет нам картину в час ночи, а не в четыре утра. Этот фильм называется “Груз-200” и создан он одним из лидеров российского кино Алексеем Балабановым, идеологически продвинутым, глубоко размышляющим художником» (с. 53). Те, кто следит за «творчеством» этого «идеологически продвинутого» режиссера и видел, в частности, его откровенно фашистскую «Войну», знает, в какую именно сторону он «продвинут». А те, кто посмотрел «Груз 200», понимает, какой именно социальный заказ тупо, топорно и тошнотворно выполнял в фильме этот «глубоко размышляющий художник». Разумеется, не одни Дондурей с Балабановым знают, что заказ власти – это очернение советского прошлого в той степени, в какой это прошлое связано с коммунистической идеей. Именно за это платят. И г-н Поляков в идеологическом антикоммунистическом усердии незаметно для себя быстро скатывается в откровенное черносотенство: «Что мы имели в Советском Союзе? Это была идеологическая диктатура меньшинств по отношению к русскому большинству… это была диктатура мести меньшинства по отношению к прежне угнетавшему русскому большинству. Борьба обиженных ранее – например, евреев из черты оседлости, поляков из-за того, что Россия в прошлом уничтожала польскую самостоятельность» (с. 35). Вот вам еще доказательство внутреннего единства неолиберализма и фашизма! Разумеется, на таком фоне прошло совсем незамеченным робкое напоминание Никиты Соколова («шеф-редактор “Отечественных записок”») о том, что катастрофа Первой мировой войны была подготовлена насаждением националистической идеологии при «царе-миротворце» Александре III (с. 137). Итак, для чего же всё это делается? Это нам помогают понять Дубин и Шнейдер. Дубин констатирует, что «из коллективной памяти россиян уходят 30-е, 40-е годы и вся тема ГУЛАГа» (с. 24), то есть обыватель не хочет думать о грустном . А Шнейдер рассказывает о своем сыне 1992 года рождения и его товарищах, которым на всё, что выходит за рамки примитивного материального успеха, наплевать: они ориентированы «на успех, на будущее благополучие: мы хотим стать средним классом, это значит то-то, то-то и то-то и, в общем, не задавайте нам лишних вопросов» (с. 140). Интересно, что все свои надежды Шнейдер возлагает именно на этих моральных уродов! Почему? Это проясняет рассказ Шнейдера о его 45-й гимназии (бывшей знаменитой 45-й английской спецшколе), известной как учебное заведение для «крутых» деток «новых русских». Оказывается, даже там Шнейдер наблюдает «падение того, что американцы любят называть культурной грамотностью, т.е. молодые учителя неплохо знают предмет, но очень часто “плавают” в других смежных гуманитарных областях и, в общем, с детьми им работать достаточно тяжело… Дети приходят из начальной школы в V класс, не умея читать тексты, не умея понимать тексты. Читать они читают, но они их не понимают, не могут вытащить ключевые фразы, ключевые понятия. И, когда им предлагаются учебники, особенно, если это “История древнего мира” в V классе, они не способны с этими учебниками работать» (с. 47). Зато «мы… школа, которая ориентируется на международные стандарты, входим в организацию международного бакалавриата, и наши дети… имеют возможность по выходе из школы получать конвертируемый диплом о среднем образовании. Следовательно, у нас и самые разные учебники, в том числе и роль иностранного языка очень высока. Поэтому коммуникационных проблем у них нет»(с. 48). То есть, понимаете, 45-я гимназия, не способная дать качественное – по прежним («порочным советским») критериям – образование, изначально ориентирована на подготовку своих учеников к эмиграции! Вот, собственно, это и является целью правящего класса: поголовное превращение населения в тупое, инертное, националистически настроенное мещанское стадо, глубоко безразличное к общественным проблемам, не способное к осмыслению социальной действительности и, следовательно, к сопротивлению властям и мечтающее «слинять на Запад». Спасибо Фонду Фридриха Наумана за стенограммы его посиделок. Где еще поляковы, дондуреи и шнейдеры так расслабятся, чтобы всё это публично выболтать? Воздух свободы… ну, дальше вы сами помните. Александр Тарасов">Помощь в понимании этого дает рецензируемая стенограмма. Дело в том, что, в отличие от немцев, российских участников посиделок («коллоквиума») волн">Помощь в понимании этого дает рецензируемая стенограмма. Дело в том, что, в отличие от немцев, российских участников посиделок («коллоквиума») волновала как раз темаманипуляции историей, то есть навязывания обществу выгодного правящим классам варианта истории. Причем волновала по-разному: одних это пугает, беспокоит, а другие смотрят на тему в ключе прикладном и методическом – как это сделать, чтобы сделатьуспешнее. Так, Борис Дубин («отдел социально-политических исследований “Левада-центра”») с нескрываемой завистью говорил, что в США свыше двух третей взрослого населения считают главным событием XX века Холокост (с. 24–25). Понимаете, как у американского обывателя блестяще промыты мозги: не Первую и не Вторую мировую войну (в которых США были победителем), не Вьетнамскую войну (которую они проиграли), не победу над СССР в «холодной войне» (Третьей мировой), не создание ядерного оружия и овладение ядерной энергией, не выход человека в космос, не высадку американцев на Луну, не ликвидацию расовой сегрегации – то есть не важнейшие события, прямо касавшиеся американцев, а Холокост, который их прямо не касался! Вот – идеал г-на Дубина. Вот о какой степени зомбированности он мечтает.
А почему Дубин вообще об этом рассказывает? А потому, что, оказывается, нехорошее российское население главным событием XX века считает «распад Советского Союза. Не Холокост, не ГУЛАГ, а распад Советского Союза. Задним числом оцениваются и предшествующие ему события. Так складывается картинка, когда история России – это история XX века, а история XX века – это то, что умещается между Октябрьской революцией и распадом Советского Союза» (с. 24). Такое несознательное поведение российских граждан вызывает у г-на Дубина, привыкшего жить на западные гранты, гнев и возмущение. Он это называет «мифологизацией истории» (!) и особенно гневается в связи с тем, что «пиком советской истории является победа в Отечественной войне» (с. 24). Понимаете, под Холокост и ГУЛАГ Запад гранты даст (проверено), а под ностальгию по Советскому Союзу – фигушки.
Замечу в скобках: мнение, что «короткий XX век» (1914–1991) действительно почти совпадает с историей Советского Союза, – мнение, принятое большинством историков во всем мире. Это мнение хорошо аргументировано. Странное злобствование Дубина свидетельствует о его неграмотности.
Но Михаил Шнейдер («директор гимназии № 45, Ассоциация учителей истории») успокаивает собравшихся: не всё так плохо, пропаганда работает, события развиваются в правильном направлении. Школьники победой над фашизмом, правда, еще гордятся (это недоработка, конечно), но «ни одно другое событие советской истории у них уже гордости не вызывает» (даже культурная революция, превращение страны в сверхдержаву, прорыв в космос и т.п.). Далее он сообщает: «62 % опрошенных группы от 18 до 24 лет (следующей как раз за выпускниками школ) хотели бы жить в современной России. Ностальгии по советскому периоду у них нет. Только 26 % хотели бы жить в брежневский период и только 4 % – в СССР периода Сталина» (с. 42). Поскольку эти люди, ясное дело, ни при Сталине, ни при Брежневе не жили, сравнивать им не с чем и, следовательно, их представления – целиком продукт пропаганды (в том числе и пропаганды на уроках истории – похоже, это г-н Шнейдер скрытой саморекламой занимается).
Совсем по-другому отнесся к манипулированию историей Геннадий Бордюгов («руководитель научных проектов Ассоциации исследователей российского общества (АИРО-XXI), доцент МГУ им. М.В. Ломоносова»). Он напомнил собравшимся о манипуляции историей в связи с насаждаемыми российскими властями антикоммунистическими и антиреволюционными установками: «Текущий год (2007-й. – А.Т.) связан и с конструированием новых проектов памяти, связанных с Революцией 1917 года. Обозначу очень кратко некоторые черты этих проектов. Раньше память о Февральской революции была закрыта, а теперь ярко высвечивается, но высвечивается как о беспомощной революции: царь слаб, не проявил решительности против оппозиции. Октябрьская революция переводится из разряда священных коров в объект жесткой критики. Прежние ее культурные герои и субъекты памяти преподносятся как спровоцировавшие Октябрь – немецкий агент Ленин и англо-американский шпион Троцкий. Судя по всему, оформятся и новые сценарии манипулирования памятью о революции» (с. 29). Но Бордюгов был один такой смелый. И смелость его определяется в немалой степени именно тем, что АИРО-XXI – основной компаньон проекта Фонда Фр. Наумана в России. То есть других персонажей, если они не понравятся немецкой стороне, на следующие халявные мероприятия могут не позвать, а Бордюгова не могут, позовут обязательно.
По этой же причине Бордюгов, не боясь и не стесняясь, объяснил, почему отношение российской власти (и, следовательно, манипулирование историей с ее стороны) к Революции 1917 года отличается от отношения к Великой Отечественной войне: «После распада Советского Союза победа в войне, как один из краеугольных камней советского прошлого, подверглась массированной дискредитации. Напомню, к примеру, о “Ледоколе” Виктора Суворова, о демифологизации хрестоматийных героев войны. Однако в середине 90-х годов российская власть решила превратить 50-летие Победы в масштабную акцию собственной презентации. Власть не только повторила, но и значительно дополнила советский сценарий Дня Победы, и ключевая веха советской истории была не только полностью реабилитирована, но и обрела своего рода системообразующее для государственности Российской Федерации значение. 9 мая стало нашим 7 ноября» (с. 28). Совершенно верно: у правящего режима своих побед не было– и он решил присвоить чужую. Бордюгов обратил внимание и еще на одну подмену: «Память о Великой Отечественной была остро востребована в первые месяцы президентства Путина, прежде всего в ситуации чеченской войны. После 11 сентября 2001 года Вторая мировая война стала обозначаться чуть ли не как своеобразная генеральная репетиция интернациональной борьбы с общим врагом. Кто этот общий враг? Путин привел известное уподобление террористов нацистам 30–40-х годов» (с. 28). Это – типичный пример манипулирования историей в политических целях. Не случайно на коллоквиуме вспомнили знаменитые слова Михаила Покровского: история – это политика, опрокинутая в прошлое.
Зададимся вопросом, а почему путинский режим смог совершить такую подмену с Великой Отечественной войной и не смог с Революцией 1917 года? Ответ очевиден: потому что войну (вполне идеологическую – войну с фашизмом) можно представить населению (молодежи особенно) как просто отражение внешней агрессии, то есть нечто абстрактно-патриотическое, а вот революция – классовый конфликт, и замаскировать классовую сущность этого конфликта невозможно.
Но Бордюгов, повторяю, был такой смелый один. Все остальные демонстрировали приверженность неолиберально-консервативному консенсусу. Самым ярким оказался Леонид Поляков («зам. декана по науке факультета прикладной политологии Высшей школы экономики»). Он не стесняясь провозгласил: «Распад СССР может рассматриваться как моральный суд над прошлым» (с. 13). И дальше объяснил, как выглядит правительственная задача (всем нам известно, что все разрушительные «реформы» в области образования исходят из такого одиозного учреждения, как ВШЭ) в сфере манипулирования историей: «Современная Россия – остро нуждается в национальной идее… мы должны решать задачу создания принципиально нового поколения учебников истории, новейшей истории России и учебников обществознания… в которых будет выражена точка зрения национального консенсуса. Это будет… национальная идеология» (с. 13–14). То есть был прям и открыт, поскольку находился среди своих. Сегодня мы знаем, что эта правительственная задача успешно воплощается в жизнь.
Правда, присутствовавший на коллоквиуме Александр Галкин («профессор, зав. сектором Института социологии РАН») как-то так робко заметил, что одними учебниками этого не добиться – и привел в пример себя: «У меня достаточно солидный возраст, и я помню, как это было в прошлом. Будучи довольно развитым мальчиком, я знал, что Иван Грозный – это полусумасшедший монарх, который разрушил страну и убивал направо и налево, что Петр I был пьяницей и сифилитиком, и больше ничего от него ждать не приходилось, что Екатерина II была распутной бабой, которая раздавала общественное имущество, закрепостила крестьян, подавила в крови пугачевское восстание. И вы думаете, я поверил в новое? Нет, я поверил в то, что все врут и вообще всерьез воспринимать это нельзя. Если мы будем думать, что, написав десяток новых учебников, мы изменим общественное сознание, то это глубочайшее заблуждение. Молодые люди проходят социализацию и дома, и в семье, и в общении со старшим поколением, и на улице, и в небольших неформальных группах» (с. 20).
Но остальные собравшиеся это замечание профессора Галкина снисходительно проигнорировали: они-то понимали, что таких галкиных (и прочих «яйцеголовых») – единицы, их зомбировать все равно не удастся, зомбировать надо массы.
Зато Михаил Шнейдер проговорился, какая связь между этой насаждаемой национальной идеологией и внедряющими ее учебниками и ЕГЭ: «Сами дети часто выбирают авторитарные тексты. Особенно эта тенденция стала явной в связи со сдачей Единого государственного экзамена, который предполагает на ⅔ вопросы с закрытыми ответами, то есть то, что называется multiple choice. И ребенку хочется получить некую структурированную информацию, которую он сможет выучить и потом на экзамене изложить» (с. 44). Так что, как видим, ВШЭ последовательна, и всё, что она нам навязывает, – часть единого плана. Но обратите внимание на аргументацию Шнейдера! Помните рассказ Йенса-Христиана Вагнера о руководителе мемориала в Гарделегене, у которого заключенные концлагеря сами себя заживо сжигали? Вот и здесь то же самое: школьники, видите ли, сами виноваты. Очевидно, они сами учебники пишут, сами учебные программы внедряют, сами правила приема в вузы устанавливают. Такие вот люди работают у нас директорами гимназий.
Недалеко ушел от Полякова и Даниил Дондурей («главный редактор журнала “Мир кино”»), цепной пес неолиберализма в кинематографе. Он, правда, как и Борис Дубин, посетовал, что население все еще недостаточно зомбировано и – что особенно возмущает Дондурея – телевидение вынуждено как-то считаться с массовыми общественными настроениями (рейтинги же, понимаете, рейтинги!): «Наше телевидение начало своего государства, начиная с 90-х годов и до сегодняшнего дня, интерпретирует как морально-ущербное и катастрофическое. Страна, которая возникла, после событий августа 1991 года, или после роспуска СССР, или после введения новых экономических отношений в январе 92-го, воспринимает свою историю как аморальную, неправильную, подозрительную. К экономике, включая путинскую эру, к собственности, к крупному капиталу, отношению государственной собственности к частной, у большинства населения с помощью телевидения сформирован взгляд как к морально-подозрительным, ущербным. Это очень серьезная драма, которая еще даже не ставилась в нашей стране» (с. 52). Глядите, какой радикальный взгляд на вещи! Мы-то все думаем, что телевизор – это «зомбоящик», а Дондурей думает, что недостаточно «зомбо», слабину дает, реагирует на настроения зрителей. А должен не реагировать, а долбить, долбить, долбить их по голове. Молодец Дондурей! Откровенный человек. Не хуже Полякова.
Но, впрочем, всё не так плохо. Дондурей надеется на изменение ситуации, на совершенствование телепропаганды: «Конечно, мы будем гордиться 4 ноября, событиями 4 ноября 1612 года, особенно после выхода огромной эпопеи Владимира Хотиненко “1612 год”. И ее премьера состоится 4 ноября этого года, как раз накануне 90-летнего юбилея Октябрьской революции 1917 года. И, конечно, все телеканалы будут работать на новый праздник, работать с гораздо более серьезными практиками, чем сочинская олимпийская программа» (с. 52). Обратите внимание: то, что телевидение должно быть инструментом пропаганды со стороны власти, у Дондурея даже сомнений не вызывает.
Но Даниил Дондурей на этом не останавливается: «Я еще скажу об одном произведении… Это произведение только что вышло на экраны страны… Телевидение его тоже покажет. Константин Эрнст, генеральный директор 1-го канала, покажет его ночью в сентябре. Я уже поблагодарил его лично, что он покажет нам картину в час ночи, а не в четыре утра. Этот фильм называется “Груз-200” и создан он одним из лидеров российского кино Алексеем Балабановым, идеологически продвинутым, глубоко размышляющим художником» (с. 53). Те, кто следит за «творчеством» этого «идеологически продвинутого» режиссера и видел, в частности, его откровенно фашистскую «Войну», знает, в какую именно сторону он «продвинут». А те, кто посмотрел «Груз 200», понимает, какой именно социальный заказ тупо, топорно и тошнотворно выполнял в фильме этот «глубоко размышляющий художник».
Разумеется, не одни Дондурей с Балабановым знают, что заказ власти – это очернение советского прошлого в той степени, в какой это прошлое связано с коммунистической идеей. Именно за это платят. И г-н Поляков в идеологическом антикоммунистическом усердии незаметно для себя быстро скатывается в откровенное черносотенство: «Что мы имели в Советском Союзе? Это была идеологическая диктатура меньшинств по отношению к русскому большинству… это была диктатура мести меньшинства по отношению к прежне угнетавшему русскому большинству. Борьба обиженных ранее – например, евреев из черты оседлости, поляков из-за того, что Россия в прошлом уничтожала польскую самостоятельность» (с. 35). Вот вам еще доказательство внутреннего единства неолиберализма и фашизма!
Разумеется, на таком фоне прошло совсем незамеченным робкое напоминание Никиты Соколова («шеф-редактор “Отечественных записок”») о том, что катастрофа Первой мировой войны была подготовлена насаждением националистической идеологии при «царе-миротворце» Александре III (с. 137).
Итак, для чего же всё это делается? Это нам помогают понять Дубин и Шнейдер. Дубин констатирует, что «из коллективной памяти россиян уходят 30-е, 40-е годы и вся тема ГУЛАГа» (с. 24), то есть обыватель не хочет думать о грустном . А Шнейдер рассказывает о своем сыне 1992 года рождения и его товарищах, которым на всё, что выходит за рамки примитивного материального успеха, наплевать: они ориентированы «на успех, на будущее благополучие: мы хотим стать средним классом, это значит то-то, то-то и то-то и, в общем, не задавайте нам лишних вопросов» (с. 140). Интересно, что все свои надежды Шнейдер возлагает именно на этих моральных уродов!
Почему? Это проясняет рассказ Шнейдера о его 45-й гимназии (бывшей знаменитой 45-й английской спецшколе), известной как учебное заведение для «крутых» деток «новых русских». Оказывается, даже там Шнейдер наблюдает «падение того, что американцы любят называть культурной грамотностью, т.е. молодые учителя неплохо знают предмет, но очень часто “плавают” в других смежных гуманитарных областях и, в общем, с детьми им работать достаточно тяжело… Дети приходят из начальной школы в V класс, не умея читать тексты, не умея понимать тексты. Читать они читают, но они их не понимают, не могут вытащить ключевые фразы, ключевые понятия. И, когда им предлагаются учебники, особенно, если это “История древнего мира” в V классе, они не способны с этими учебниками работать» (с. 47). Зато «мы… школа, которая ориентируется на международные стандарты, входим в организацию международного бакалавриата, и наши дети… имеют возможность по выходе из школы получать конвертируемый диплом о среднем образовании. Следовательно, у нас и самые разные учебники, в том числе и роль иностранного языка очень высока. Поэтому коммуникационных проблем у них нет»(с. 48). То есть, понимаете, 45-я гимназия, не способная дать качественное – по прежним («порочным советским») критериям – образование, изначально ориентирована на подготовку своих учеников к эмиграции!
Вот, собственно, это и является целью правящего класса: поголовное превращение населения в тупое, инертное, националистически настроенное мещанское стадо, глубоко безразличное к общественным проблемам, не способное к осмыслению социальной действительности и, следовательно, к сопротивлению властям и мечтающее «слинять на Запад».
Спасибо Фонду Фридриха Наумана за стенограммы его посиделок. Где еще поляковы, дондуреи и шнейдеры так расслабятся, чтобы всё это публично выболтать? Воздух свободы… ну, дальше вы сами помните.

Александр Тарасов
Subscribe

  • Кармен с Молдаванки.

    Идя на постановку Константина Богомолова, стоило ожидать, что на сцене будет происходить что-то очень резонансное и аутентичное.…

  • Правда, говорящая сама за себя.

    Иран заявил о диверсии на ядерном объекте в Натанзе Инцидент на ядерном объекте в иранском Натанзе стал результатом нападения, заявил…

  • Другой Юрий Гагарин

    Мы попытались уйти от стереотипов и принятой истории, которую из года в год пережевывают в СМИ. В нашем материале нет…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments