ansari75

Categories:

Фанерная пристройка на ветхом фундаменте

Новым руководителем Московского художественного академического театра имени Горького стал продюсер и театральный режиссер Эдуард Бояков. Об этом сообщил министр культуры Владимир Мединский на встрече с сотрудниками театра.
РИА Новости 

А теперь о новом руководителе.

Эдуард Бояков — человек-тренд. Мало кто так чуток к веяниям и основным векторам момента. Пришел в «Золотую маску» на заре жизни феста и придал ему размах и блеск; ушел из «ЗМ» и основал получастный экспериментальный театр «Практика»; работал с Политехническим театром, уехал в Воронеж и создал там громадье планов… Вернулся и снова занялся новыми проектами — от Москвы до Розы Хутора. Постановщик, суперменеджер, автор многих успешных проектов в сфере культуры, в опыте которого соединились буддистские практики и православие. Взгляды Боякова на реальность тоже менялись не раз — вместе с ним самим. Сегодня — они те, которые он развернул в интервью «Новой газете».

— Сейчас все больше говорят о метамодернизме как новом философском направлении, и искусство представляется маятником между модернизмом и постмодернизмом. Лучше всего это состояние демонстрирует феномен кота Шредингера, если его переводить на повседневность: люди могут жить в мегаполисе, но ощущать себя бесконечно одинокими, получать за день большой объем информации, но ни во что не углубляться. Как во всем этом живет экспериментальный театр, и что для вас сейчас устаревшая философия, а что является новым веянием?

— Для меня устаревшая философия — это рассуждения в рамках пары «модернизм-постмодернизм», поэтому я не отношусь серьезно к такому термину, как метамодернизм. Кстати, как и к большинству терминов, начинающихся на «мета» или «пост»

— И на этот корабль вы подтягиваете Сорокина, Лимонова…

— Конечно. Это новые классики, для меня это очевидно. Это хорошие примеры, оба писателя явно переросли рамки «модернизм-постмодернизм». Постоянно ставить Шекспира и Пушкина невозможно. И Чехов когда-то был современным автором, и Толстой. Все они были в диалоге с сегодняшним днем, работали прежде всего с реальностью. Преобразовывали ее. Радикальность Чехова по отношению к театру и языку значительно превышает радикальность Pussy Riot. 

Мы сможем сказать что-то новое, что-то стоящее, только осознав зависимость от традиций, связь с ними. Традиции — это твой глубочайший фундамент, на котором ты только сверху делаешь маленькую пристройку. 

Вот не пойму, что за поиски обуяли современное искусство и о каких традициях говорит новый руководитель, если ни в коей мере никакая традиция не просматривается при ближайшем знакомстве с театром. Назовите метамодернизм сверх модернизм, суть не изменится. Современная культура идет в русле единой системы расчеловечения. Ну, невозможно никакими пост, мета и прочими приемами заставить человека плакать там, где нет ему понятного человеческого чувства, А его нет или оно специально убивается  этим самым пост или мета. 

Не могу я понять переживания Федры или Ипполита в золотых трико театра Фоменко. Потому что их нет и не может быть. Есть золотые трико, есть  гипнотирующая хореография и риторика сомнамбулизма,  но нет реальности, а значит, мне никак не перенести действия на свои чувства. На разум и созерцание – пожалуйста, а на чувства – ну, никак. 

Странно сравнение Чехова и Pussy Riot. Почему не Хаски? Тот хоть чуть-чуть поэт. Неужели человек, режиссер не понимает, что Чехов не в радикализме, а в человечности?

Да не ставьте вы Шекспира или Чехова. Напишите вы пьесу о Человеке. А как ее написать, если не получится классического строя пьесы: завязка, развитие действия, кульминация, развязка.

Ведь не может быть такого, чтобы за всеми этими свободами и поисками новизны не осталось Человека, с его чувствами и переживаниями? Или вседозволенность уже убила и Человека?

В самом деле, из чего может произойти кульминация и развязка, если  нет никаких логических, эмоциональных, юридических, этических преград для того, чтобы эта кульминация привела к развязке?  Ведь дело не в Домострое и не в традициях, если хотите. Запрет по регламенту – это не повод для внутренних переживаний.  Только и осталась теперь смерть в качестве всех четырех компонентов произведения. Да и она, по большому счету, зрителем  привычным к зрелищу убийств и насилий с экрана, со сцены и со страниц книг, уже не воспринимается как катарсис.

В обществе, где царят гостинг, мостинг или орбитинг не может возникнуть никаких душевных переживаний, кроме подавленности и стресса. 

В самом деле, какая может возникнуть коллизия, если нетрадиционная ориентация – это дело вкуса, перемена пола – это барахтанье человека в моде, желаниях и имущественном цензе, развод и любовницы – из той же оперы, а всякие гостинги и мостинги – это уже вариант зоопарка. 

Культура всегда умещалась на границе между дозволенным и необходимым , будь то свобода чувств, ответственность перед ближним или обществом. Когда категорический императив Канта вышел из моды, а совесть признана помехой в наслаждении жизнью, то можете заниматься постмодернизмом, метамодернизмом, возвратом к традициям  суть не изменится, из ничего  появится только ничего.

Катарсис – это сопереживание высшей гармонии в трагедии, имеющее воспитательное значение. Иными словами – это очищение состраданием. В нынешнем варианте – это просто зрелище. К сопереживанию оно имеет отношение лишь в той мере, в которой ты способен удивиться виртуозному прыжку или внезапному мордобою.

Перемена может произойти только при перемене всей социально-экономической системы капитализма. Помнится, подобный поиск мы уже переживали в эпоху «Серебряного века», а гораздо точнее, в эпоху Декаданса. Ибо никакого «серебрянного» не было, а было разложение на атомы и индивидуализм под видом концепта. 

Советский период вернул культуре ее общечеловеческое значение, нашел новые формы реализма, доступные переживанию и сопереживанию. Вот на тот период и следует равняться при оценке настоящего.

Раз вас заманивают надстройкой на традиционном фундаменте некоего особого видения, то сразу можно сказать: и фундамет гнилой и постройка трухлявая. 

Любимая нынешняя традиция, хоть Бодяков и отрицает, — это тот самый модернизм и постмодернизм.

Это Агафья Тихоновна, прыгающая с трапеции на Воробтяниновские стулья.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic