Анна (ansari75) wrote,
Анна
ansari75

БРЕД И ЛОЖЬ. ВО ЧТО ПРЕВРАТИЛИСЬ «ОФИЦИАЛЬНЫЕ» ОБЩЕСТВЕННЫЕ НАУКИ В РОССИИ

Всеволод Моисеев
Улан-Удэ

публикатор Всеволод Моисеев [donseva] Темы: владислав иноземцев , общественные науки , россия
Сегодня все чаще можно увидеть, как в России мэтрами общественного мнения становятся ученые, которые, быть может, и не являются невежественными в прямом смысле этого слова, но тем не менее демонстративно отказываются принимать во внимание не только накопленные ранее знания и созданные концепции, но и – чем дальше, тем больше – очевидные факты.

Сегодня все чаще можно увидеть, как в России мэтрами общественного мнения становятся ученые, которые, быть может, и не являются невежественными в прямом смысле этого слова, но тем не менее демонстративно отказываются принимать во внимание не только накопленные ранее знания и созданные концепции, но и – чем дальше, тем больше – очевидные факты. Со всех сторон на думающих россиян обрушиваются потоки не столько дезинформации (сейчас речь не о работе прокремлевских журналистов), сколько псевдонаучных измышлений, на которых затем основываются государственные стратегии и программы. При этом многие считают, что такое положение дел не более чем временное отступление от нормы и стоит лишь немного ослабить «руководящую роль партии», ситуация исправится. Я более пессимистичен и хотел бы пояснить почему.

В российской политической и социальной науке давно нарастает кризис, который сейчас приблизился к высшей точке. Предпосылкой для него было наше советское прошлое, на протяжении которого обществоведы согласовывали каждый свой шаг с «единственно правильной» марксистской теорией. Я, изучавший политическую экономию на «идеологическом» экономическом факультете МГУ, и сейчас убежден в том, что марксизм был – по состоянию на вторую половину XIX века – самой адекватной теорией истории и выдающейся по своему прогностическому потенциалу концепцией. В то же время к концу ХХ столетия он не мог объяснить большинство происходивших в мире процессов, не говоря о том, что его примитивная имплементация не могла обеспечить хозяйственных успехов в Советском Союзе. В результате почти все творческие марксисты начиная с 1960–1970–х годов ушли в относительно безопасные исследования в сфере методологии, которая позволяла заниматься интеллектуальными упражнениями в лоне официально признанной теории, избегая при этом «политически некорректных» выводов. На мой взгляд, именно с «методологического уклона», представленного самым широким спектром исследователей позднесоветского периода – от Георгия Щедровицкового до Александра Бузгалина и Андрея Колганова, – началась абсолютизация «чистого» (а я бы сказал – бесполезного) знания в ущерб основанной на анализе и трактовке реальных фактов и трендов социальной науке.

Затем пришли 1990–е годы. Сторонники марксизма в своем большинстве поспешили откреститься от «единственно верного» учения и переквалифицироваться из политэкономов в макроэкономисты, из историков партии – в социологов, а из исследователей научного коммунизма – в специалистов по политической науке. На этом фоне обнаружились две проблемы.

С одной стороны, практически никто не попытался соединить некие рациональные элементы советской общественной науки с теми западными теориями, которые могли бы выступить к ним естественным дополнением. Например, несколько модернизированный марксизм был вполне сопрягаем с теориями постиндустриального и информационного общества, но мы сразу рванулись в предельный либерализм, сами породив то нигилистическое отношение к собственным прежним идеям, под флагом пересмотра которого сейчас происходит интеллектуальный откат.

С другой стороны, на фоне всеобщего разочарования «материалистическим» пониманием истории и общественных процессов резко возросла популярность псевдотеорий, проповедовавшихся Львом Гумилевым и Александром Дугиным, Анатолием Фоменко и Глебом Носовским, не говоря о десятках других «исследователей», которые внедрили в практику российской интеллектуальной жизни предельно циничную избирательную работу с фактами, используя некоторые – в большинстве случаев вырванные из контекста – данные и вкрапляя их в тексты, преследовавшие прежде всего задачи не исследования реалий, а рекламы самих себя как ученых, причем популярных и способных быть коммерчески (не важно, у публики или у власти) успешными.

В этот же период сложилась современная система организации обществоведческих исследований, когда ежедневная пресса, радио и телевидение стали полем дискуссий для тех, кто либо никогда не работал в серьезных научных организациях, либо предпочел от них по каким–то причинам отколоться. Отчасти серьезные исследования в социологии и политической теории продолжались, но они велись в условиях постоянного финансового голода и представлялись в книгах и научных журналах, с которыми знакомились лишь единицы. На слуху же оказывались люди, выступавшие чаще всего со звучными, но упрощавшими реальность (и потому хорошо воспринимавшимися читателями) концепциями, которые нигде и никогда не проходили апробацию в серьезных научных дискуссиях. На рубеже 2000–х эти тенденции еще более окрепли, так как на 1998–2000 годы пришелся наибольший отток за рубеж серьезных исследователей–социологов, разочаровавшихся в российской реальности.

Двухтысячные годы принесли новые веяния. Их первая половина была отмечена ориентацией на западные дискурсы, но, я бы так сказал, довольно специфической. С одной стороны, оживился диалог с внешним миром, в Россию зачастили известные иностранные ученые, пошла волна переводов современных обществоведческих исследований, однако все это происходило в условиях, когда в России политический класс дал установку на «особость», и поэтому характерной чертой данного периода стал очень специфический симбиоз западных концептов с российскими уточнениями. Самые легко приходящие на память примеры – идеи «суверенной демократии» Владислава Суркова или «реального суверенитета» Андрея Кокошина, по форме схожие с продуктами западного дискурса, но по сути полностью извращавшие идеи как демократии, так и суверенитета. Уловив такой тренд, многие политологи, долгое время участвовавшие во вполне адекватных дискуссиях со своими западными коллегами, – от Сергея Маркова и Вероники Крашенинниковой до Алексея Пушкова и Сергея Караганова, – наперебой начали подчеркивать различия между Россией и остальным миром, не забывая при этом в соответствии с объемом распределяемых грантов апологетизировать российскую внутреннюю и внешнюю политику.

Однако вторая половина 2000–х и последующие годы вывели эту «науку» на новый уровень, по сути замкнув круг, на который мы встали еще в советские времена. Андраник Мигранян и Наталья Нарочницкая в политических исследованиях, Михаил Делягин и Михаил Хазин в экономических и десятки таких же товарищей в остальных областях обществоведения стали строить теории и излагать гипотезы, вообще не основываясь на фактах (часть их перлов мы уже разбирали). В эти годы тот же Кокошин (между прочим, академик РАН) обосновывал наличие у Соединенных Штатов устремлений ослабить Россию в военно–политическом отношении… данными социологических опросов россиян, которые в своем большинстве именно так и считали; Владимир Якунин (замечу, заведующий кафедрой государственной политики факультета политологии МГУ) доказывал правильность стратегии развития транспортной системы России не современной статистикой перевозок в разных странах и регионах, а цитатами отечественных государственных деятелей конца XIX – начала ХХ века, и т.д. «Методология» конца советского периода сменилась у нас новыми «общими теориями»: неокономикой и ей подобными.

В итоге сегодня Россия постепенно, но неуклонно погружается в безумие, что особенно заметно по мере того, как обстановка вокруг России – усилиями ее собственных лидеров прежде всего – становится все больше похожей на ту, которая имела место в позднюю советскую эпоху, откуда вышло много нынешних интеллектуалов, сегодня воспитывающих научные школы. Если я не ошибаюсь, то начиная с середины 2000–х годов не было практически ни одной сессии Валдайского клуба, в названии которой не фигурировал бы сюжет холодной войны. Наконец, холодная война вернулась в реальную политику – и теперь те же авторы, которые так хотели вновь погрузиться в незабытые ими «теоретические глубины», с упоением пишут о «Новых правилах для игры без правил». Параллельно «экономисты» рассказывают о скором банкротстве Соединенных Штатов, философы рассуждают о столь же неминуемом распаде их на отдельные государства (см.: Панарин, Игорь. Крах доллара и распад США. – М.: Горячая линия, 2009; Панарин, Игорь. Русский Крым и развал США. – М.: Горячая линия, 2015, и др.), но все они испытывают непреодолимое пренебрежение к фактам и подтверждаемым статистикой трендам.

Думаю, что этот курс, осознанно принятый сегодня за официальный, уже в не слишком отдаленном будущем принесет нашей стране серьезные проблемы. Никакие рассказы о якобы бедственном положении или упадке всего остального мира не делают Россию сильнее – особенно если они насквозь лживы. Никакие апелляции к государственным деятелям прошлого не сделают паровозы и кремниевые ружья конкурентами морским перевозкам или современным беспилотникам. Никакие рассказы о том, что СПИД изобрели на Западе и бороться с ним нужно разве что воздержанием и молитвами, не остановят в стране набирающую темп эпидемию. Никакие выдуманные «правила» для «игр без правил» не отменят ни норм международного права, ни военно–политического доминирования США в современном мире. Никакие рассуждения об «оси Север – Юг» как главном стержне развития России или о повороте на Восток как очередной панацее не сделают нас «старшими партнерами» ни Индии, ни Китая.

В 1990–е годы мы все вляпались с совершенно примитивными представлениями о мире, которые были порождены нашей информационной изолированностью от него. Позитивные иллюзии, которые тогда питали наши интеллектуалы, да и большая часть российского населения, относительно противостоявшего нам в холодной войне Запада, вскоре разрушились – и разрушили надежды на обретение Россией новой нормальности. Однако ситуация того времени была не столь катастрофична, как сегодняшняя: во–первых, потому, что, какими бы ни были советские обществоведческие теории, их – с трудом, разумеется, – можно было интегрировать с западными, а стремление учиться было тогда большим и искренним. Сегодня положение дел иное: в стране нет концептуального осмысления мира, а есть нагромождения бреда и лжи, выдаваемые за концепции и теории. Эти бред и ложь невозможно сопрячь ни с какими рациональными научными построениями – и потому сегодня за пределами России практически не выходят книги отечественных обществоведов, хотя даже в советское время они появлялись довольно регулярно.

При этом мы живем в условиях полной информационной открытости, но по собственному желанию отказываемся от попыток понять, куда и как идет современная общественная наука, не говоря уже о том, чтобы вступить в диалог с ее передовыми представителями; а если такой диалог и заказывают провести, хорошо известно, как он кончается, – достаточно вспомнить, например, соавторскую книгу российских и американских специалистов по демократии, большая часть иностранных текстов в которой была попросту сфальсифицирована. И сложно отказаться от предположения о том, что новое «столкновение с реальностью», когда оно произойдет, окажется для российских интеллектуалов и для российского народа куда более болезненным, чем для советских людей и советских интеллигентов.
Tags: общественные науки, россия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments